Наконецъ, за все время ихъ сожительства она пилила — то ласкала, то грозила, то бранилась, то умоляла князя — подарить «deux pendants», — что значило крупныя брилліантовыя серьги. Князь упирался, такъ какъ Діана заявила, что пару серегъ менѣе двадцати-пяти тысячъ франковъ она, конечно, не рѣшится вдѣть въ уши, боясь осрамиться. Она называла другихъ demimondaines, у которыхъ были въ ушахъ серьги въ сто тысячъ и болѣе.
— Да вѣдь ихъ пріятели чуть не Ротшильды! — восклицалъ Соколинскій.
— Ну да, — соглашалась Діана, — за то же я и прошу дешевыя, въ двадцать пять тысячъ.
И только въ концѣ этого круговорота среди Парижа, когда князь рѣшился спастись бѣгствомъ въ Россію, хотя бы на время, онъ купилъ свой отпускъ парой серегъ въ двадцать тысячъ.
Въ сущности отношенія ихъ таковы были, что князь боялся заявить о своемъ намѣреніи ѣхать въ отпускъ. Онъ самъ дивился, насколько боится Діаны, и не зналъ, когда именно, почему и какимъ образомъ попалъ въ полное, безграничное повиновеніе.
И купивъ свой отпускъ этой парой серегъ, онъ, подъ предлогомъ путаницы въ денежныхъ дѣлахъ по имѣніямъ, сѣлъ въ вагонъ поѣзда, мчавшагося въ Кёльнъ, и былъ въ такомъ настроеніи духа, что заговаривалъ со всѣми пассажирами, весело болталъ даже съ кондукторомъ спальнаго вагона.
Пробывъ недолго въ Петербургѣ, Соколинскій уѣхалъ въ Малороссію и оставался въ деревнѣ вплоть до зимы. Когда многіе удивлялись, что онъ засѣлъ въ глуши, добродушный князь объяснялъ:
— Меня, господа, Парижъ и нѣкая Діана такъ охватили, что мнѣ и въ полгода едва отдышаться и оправиться.
И въ немъ не было ни капли преувеличенія. Князь дѣйствительно отдыхалъ. Онъ счастливъ и радъ былъ погулять въ саду и паркѣ или съѣздить верхомъ одинъ, пойти въ лѣсъ или въ болото на охоту одинъ. Главное и доставлявшее ему истинное удовольствіе — было то, что онъ могъ позавтракать и пообѣдать одинъ.
Такъ прошло около четырехъ мѣсяцевъ. Наконецъ, деревенская россійская нирвана глуши заставила себя почувствоваѣ. Князь началъ хандрятъ и скучать. Переписываясь изрѣдка съ Дубовскимъ, зная, что Эми все еще свободна и скучаетъ, по словамъ ея дяди, князь, поколебавшись съ недѣлю, рѣшился и написалъ Скритицыной… Онъ сдѣлалъ ей второе предложеніе.
Письмо Дубовскаго черезъ двѣ недѣли извѣстило его изъ Парижа, что Эми очень благодаритъ за честь и т. д.
Соколинскій пріунылъ окончательно. Затѣмъ онъ началъ-было ухаживать за красивой хохлушкой, дочерью дьякона, но бросилъ… И однажды вдругъ написалъ онъ письмо Діанѣ. Цѣлое нѣжное посланіе… Прошелъ мѣсяцъ, но отвѣта не было. Очевидно, что она шибко «lancée» Соколинскимъ, не нуждалась теперь въ русскомъ «boyard et prince». Красавица кокотка, однажды «пущенная», летитъ вверхъ, какъ ракета, съ трескомъ, все выше и выше, покуда не лопнетъ, т.-е. не умретъ съ голоду въ мансардѣ, разбросавъ лѣвой рукой все, что загребла правой. Или же она, наоборотъ, уйдетъ на покой, постарѣвъ и подурнѣвъ, но съ капиталомъ въ банкирской конторѣ, стало быть, rentière, или съ виллой гдѣ-либо на берегу моря, стало быть и propriétaire, вѣчно крашеная и нарумяненная и вѣкъ свой въ брилліантахъ, а стало быть на виду — «une ancienne». Все зависитъ отъ «человѣчности» натуры. Чѣмъ болѣе подобная женщина «человѣкъ», тѣмъ вѣрнѣе умретъ съ голоду и холоду на чердакѣ.
Когда въ глушь Малороссіи пришло письмо съ французской маркой и князь прочелъ путанное и безграмотное посланіе на двухъ страницахъ маленькаго листка, то сталъ тотчасъ же собираться въ Парижъ. Невѣдомо — какъ и почему, въ князѣ заговорила будто ревность. Изъ нѣсколькихъ строкъ онъ узналъ, что женщина, которую онъ пустилъ въ ходъ, лансировалъ, находится въ дружескихъ отношеніяхъ и на попеченіи милліонера португальца, и что она, конечно, будетъ очень рада, если увидитъ князя у себя въ гостяхъ, но о прошломъ нечего и заикаться, прошлое невозвратимо, и они будутъ лишь de grands amis.
Не напиши всего этого хитрая Діана, быть можетъ Соколняскій просбирался бы еще до средины зимы, застрялъ бы по дорогѣ въ Петербургѣ, или бы совсѣмъ не выѣхалъ. Но это письмо или большая записка прежняго предмета страсти взбудоражила его. Казалось, онъ наивно воображалъ, отдыхая въ своемъ дивномъ малороссійскомъ имѣніи, что Діана ждетъ его въ Парижѣ, какъ нѣкая новая Пенелопа.
Черезъ двѣ недѣли послѣ этого португальцу было отказано отъ должности, но у князя хватило силы вертѣться и путаться, съ Діаной только на два мѣсяца. На этотъ разъ онъ сдѣлалъ долгъ въ сорокъ тысячъ только и, вырываясь изъ рукъ красавца-паука, велъ себя храбрѣе, чѣмъ въ первый разъ. Онъ не купилъ своего отпуска подаркомъ, а просто и смѣло заявилъ, что уѣзжаетъ.