Діана гнѣвно упрекала его, что онъ разстроилъ ея отношенія съ португальцемъ для того, чтобы бросить ее на произволъ судьбы черезъ два мѣсяца.
— Me flanquer dans la rue, — выразилась она, — sur le pavét…
Но князь обозлился и отвѣтилъ шуткой:
— Dans une rue pavée en diamants!
И это было вѣрно. По всему видно было, что Діана не изъ тѣхъ, что разбрасываютъ лѣвой рукой то, что загребаетъ правая. Совершенно случайно князь узналъ, что большой доходный домъ въ улицѣ Vivienne, гдѣ она жила, принадлежитъ ей, и даже если у нея, помимо этого дома, нѣтъ ничего, то и это уже очень хорошее состояніе.
Соколинскій вспомнилъ, что еще когда онъ ухаживалъ за дочерью консьержи Маріей Крюшоне, то она говорила, что надѣется къ тридцати годамъ имѣть treize cents. И она часто повторяла:
— Не больше и не меньше тринадцати сотенъ! — Разумѣется, тысячъ, то-есть, 1.300.000 франковъ. Теперь, повидимому, пять или шесть сотенъ у нея уже было, да изъ того долга, который теперь сдѣлалъ въ Парижѣ Соколинскій, быть можетъ, одна полусотня тысячъ франковъ перешла въ карманъ Діаны. И князя это не удивляло. Единственно, что его на этотъ разъ поразило и удивило — было собственно курьёзнѣйшее обстоятельство. Старики Крюшоне были по-прежнему консьержами, но въ домѣ дочери. И мать женщины, у которой было уже крупное состояніе, продолжала по ночамъ подниматься и дергать веревку при звонкѣ съ улицы или при крикѣ уходящихъ:
— Le cordon, s'il vous plait!
Повидавъ стариковъ и узнавъ отъ нихъ, что они «pas mal», а дочь «très bien», и что она дома и одна — онъ сталъ подниматься по лѣстницѣ. Когда князь, позвонивъ, спросилъ Діану, то незнакомая ему бонна смѣрила его съ головы до пятъ и отвѣтила:
— Mademoiselle est sortie.
Соколинскій улыбнулся самодовольно и, доставъ изъ кармана бумажникъ, передалъ ей визитную карточку. Видя ея нерѣшительность, онъ сказалъ громко:
— Не бойтесь. Я старый другъ…
— Le prince Skalènsky! — вскрикнула бонна, прочитавъ имя по-своему.- Oh, mon prince… Я знаю. Знаю. Входите. Я бѣгу доложить.
Князь вошелъ въ переднюю, знакомую ему хорошо… Черезъ минуту, изъ второй гостиной уже раздался веселый голосъ Діаны:
— Viens! Arrive, mon vieux…
И она быстро двигалась на встрѣчу, шурша платьемъ по ковру.
— Viens, mon chat! Viens! — вскрикнула она, появляясь въ ярко-голубомъ толковомъ капотѣ, съ большимъ вырѣзомъ на груди и оголенными выше локтя руками. Она бросилась князю на шею и начала его цѣловать нѣсколько сжатыми губами, обдавая запахомъ крѣпчайшихъ духовъ…
Но эти духи ея, давнишніе, всегдашніе, неизмѣнные… Съ ними столько связывалось воспоминаній, что Соколинскій въ одинъ мигъ какъ бы угорѣлъ въ нихъ, задохнулся, потерялъ разсудокъ и на поцѣлуи оффиціальные, de rigueur, отвѣчалъ громкимъ чмоканьемъ, что при его пухлыхъ губахъ выходило звонко, какъ чваканье.
— De quel toit tombes-tu, mon chat?.. — заговорила Діана и, взявъ его подъ руку, потащила въ себѣ въ будуаръ…
Князь озирался веселыми, почти счастливыми глазами. Та же квартира, — не перваго раза, когда онъ былъ адъютантомъ и смотался съ ногъ, — квартира второго раза, когда онъ былъ немного самостоятельнѣе, менѣе влюбленъ и податливъ, а Діана, зато, милѣе и ласковѣе…
— Да… Да… Все то же… — воскликнулъ князь. — Вотъ и диванчикъ… Помнишь, мы разъ играли и двѣ ножки отскочили…
— Bah! Si je me rappelle? Есть мнѣ время на это! — отозвалась она.
Усѣвшись на кушетку и посадивъ князя противъ себя, она стала разглядывать его, подробно, какъ предметъ.
— Все тотъ же… Un patapouf… en nourrice… На долго ли? Надѣюсь — на всю осень и зиму… Но, знаешь, на этотъ разъ, je ne ferais pas la sotte. Въ прошлый разъ я изъ-за тебя потеряла испанца, а ты потомъ уѣхалъ.
— Португальца! — поправилъ князь.
— Все равно… Не помню… Такъ что теперь, mon chat… Я не буду дурой. On fera un acte. Да. Не иначе. Par devant notaire… У меня теперь мексиканецъ Бермудо, и я такого осла зря терять не желаю. Такіе, какъ онъ, рѣдкость.
Князь собрался-было сказать: «Я на одинъ день. Повидаться. Я женюсьw. Но онъ только подумалъ и ничего не сказалъ.
— Ты переѣдешь, конечно, ко мнѣ изъ гостинницы, въ качествѣ моего родственника… Я сейчасъ пошлю за вещами.
— Нѣтъ. Зачѣмъ… Не надо…
— Bêtises… Я сейчасъ пошлю. Гдѣ? Au Grand?
— Да. Grand Hôtel. Но я… Я на два дня въ Парижѣ,- выпалилъ онъ вдругъ храбро.
— На два дня! Oh, la bonne blague! Прошлый разъ ты тоже пріѣхалъ на два дня. Ну, хорошо. За вещами завтра пошлемъ. У меня, Dieu merci, все найдется… Прежде всего… гдѣ мы ужинаемъ? У Durand, или здѣсь?.. Знаешь что, лучше у Durand — безъ хлопотъ… Черезъ часъ будемъ назадъ… Стариной тряхнемъ.