— Кто? — черезъ силу произнесла баронесса.
— Конечно, графиня. Она мнѣ написала длинное письмо, гдѣ говоритъ Богъ знаетъ что… Даже клянется. Всего прелестнѣе, кстати… Она говоритъ, что ты ужъ два-три года какъ влюблена безумно въ Загурскаго, но что онъ только теперь обратилъ на тебя свое милостивое вниманіе, чтобы тащить съ тебя деньги и грабить, какъ ее ограбилъ… И сумасшедшая женщина лжетъ, чтобы добиться цѣли… Она говоритъ, что изъ своего нумера видѣла тебя у Загурскаго, и слышала, что вы именно говорили… И якобы тогда только рѣшилась она мстить… И какъ!.. Драться. Еслибы это была не женщина — я бы ее теперь…
И баронъ сжалъ кулакъ.
Баронесса сидѣла предъ мужемъ на видъ спокойная. Крайнее внутреннее волненіе сказывалось только въ быстрыхъ и лишнихъ движеніяхъ, въ игрѣ съ носовымъ платкомъ, который она перебирала, то мяла, то складывала, то бросала на столъ и опять брала. Герцлихъ не глядѣлъ на жену, а спокойно ѣлъ, разглядывая каждый кусочекъ мяса, прежде чѣмъ положить его въ ротъ.
— Да… Что же я хотѣлъ сказать?.. Я что-то спрашивалъ у тебя?..
— Ты, кажется, спрашивалъ, какъ Загурскій сюда попалъ. Онъ пари какое-то держалъ. Кажется, на велосипедѣ въѣхать на Pie du Midi… Ну, вотъ, потомъ съѣздилъ, ушибъ ногу и здѣсь остался на время. Я была очень рада. Тутъ вѣдь не съ кѣмъ слова сказать…
— А все-таки, Юлія… Все-таки… Онъ негодяй.
— Ты строго судишь… Вся молодежь такая теперь. Вѣдь ты про деньги говоришь, про графиню.
— Ахъ! Да! Вспомнилъ. Ты взяла мѣсяцъ назадъ у Ферштендлиха пятнадцать тысячъ, потомъ взяла недавно еще десять… Помимо того, что тебѣ высылается… И просила его мнѣ не говорить, а въ разное время ихъ вычесть изъ твоихъ денегъ… Вотъ видишь, я все знаю… Да и какъ ты могла подумать, что Ферштендлихъ отъ меня что-либо скроетъ въ дѣлахъ… Ну, вотъ, кайся… Зачѣмъ ты брала?.. — улыбнулся баронъ.
Баронесса глянула мужу въ глаза и вымолвила твердо:
— Загурскій просилъ у меня взаймы на время… Какъ у графини, бывало, прежде.
— Гмъ… Нехорошо… Ça devient louche… — улыбнулся баронъ, понявъ шутку.
— Ахъ, Густавъ… Я думала, что если ты узнаешь, то самъ догадаешься. Вѣдь со мной Эми… у которой долги въ Парижѣ, и которыхъ ея дядя, конечно, не уплатилъ. Я люблю ее. Я не могла этого не сдѣлать для нея. А ты сейчасъ готовъ былъ повѣрить, что я Богъ вѣсть зачѣмъ взяла эти деньги.
— Юлія… Я шутя спросилъ. Я зналъ, что это что-нибудь въ этомъ родѣ. Я не могу тебя подозрѣвать. Пойми это.
Герцлихъ отодвинулъ отъ себя тарелку, взялъ изъ рукъ жены чашку кофе и, поставивъ ее передъ собой, выговорилъ другимъ голосомъ:
— Я не могу тебя подозрѣвать. Разъ навсегда пойми это… Я не могу перестать въ тебя вѣрить, какъ не могу перестать вѣрить въ Бога. Съ этимъ я и умру. Еслибы у меня отняли эту вѣру въ Бога и въ тебя, то отняли бы у меня все… Жизнь, солнце, воздухъ… Еслибы моя Юлія меня обманула, я бы проклялъ міръ. Если подобное можетъ случиться на землѣ, то на ней не надо жить ни минуты; надо уходить, унося съ собой въ лучшій міръ то, что мы сюда принесли и что здѣсь оказалось не на своемъ мѣстѣ. Ты знаешь мои мысли, мои убѣжденія, мои вѣрованія, мои упованія. Ты знаешь, что для меня Богъ, жизнь и ты, это — одно, единое, недѣлимое… Потерять что-либо одно изъ трехъ — значитъ потерять и остальное. Если мнѣ докажутъ, что Бога нѣтъ — я не захочу жить и перестану тебя любить, потому что тогда окажется, что мы твари случайныя, лишнія, безъ души безсмертной. Стало быть, жизнь была матеріальный процессъ, случайное сочетаніе и обмѣнъ атомовъ. Стало быть, то, что связывало меня съ тобой, эти таинственныя святыя узы — были моей глупой выдумкой. Нѣтъ Бога и, стало быть, не было души во мнѣ, души въ Юліи моей, не было земного, но святого общенія между нами, не будетъ и встрѣчи тамъ. Если же у меня судьба грубо, скотски отниметъ мою Юлію и скажетъ: ты ошибался, ты фантазировалъ, она — та же графиня Нордъ-Остъ, она — тварь, потому что она безчестная и порочная женщина, то я скажу: бери! Но возьми и Бога, бытіе котораго я, стало быть, тоже воображаю. Возьми и существованіе, потому что оно не только не цѣнно мнѣ теперь, оно оскорбительно. Оно оскорбляетъ во мнѣ «что-то», что мнѣ дано было. Кѣмъ, когда, зачѣмъ — не знаю. Я это принесъ на землю и лелѣялъ. Оно заставило меня искать и найти Бога Премудраго и Справедливаго, жизнь полную смысла, цѣли, полную благъ, временныхъ, но чудныхъ, женщину, которой я отдалъ самое мнѣ дорогое, душу мою, и на которую я молился… Да, Юлія, Богъ, жизнь и ты — это одно… Если ты умрешь прежде меня, я, клянусь, убью себя тотчасъ же… И я скажу Богу… Если Ты справедливъ, Ты долженъ былъ отнять у меня прежде меньшее благо — жизнь, а потомъ уже…