Герцлихъ не договорилъ. Баронесса качнулась, закинула голову, и страшное рыданіе огласило комнату. Баронъ бросился въ ней… хотѣлъ обнять, что-то сказать, но она отстранила его и вскрикнула:
— Убей меня… Убей…
Баронъ замеръ, потомъ, блѣдный какъ полотно, отступилъ на шагъ.
— Неправда! Неправда!.. Не можетъ быть. Ты лжешь! — шепталъ онъ посинѣвшими губами. И вдругъ онъ упалъ на колѣни около нея и, протягивая руки, закричалъ:
— Говори! Скажи! Юлія!..
Но баронесса, схвативъ голову обѣими руками, рыдала и билась на спинкѣ кресла…
Герцлихъ поднялся и, пошатываясь, нетвердыми шагами, цѣпляясь за мебель ногами, стукаясь за двери плечами, прошелъ къ себѣ и, доставъ изъ дорожнаго мѣшка револьверъ, поднялъ его въ головѣ, дуломъ въ виску.
Прошло мгновеніе. Рука опустилась тихо. Она не дрожала и крѣпко стиснула рукоять…
— И этого нельзя. Сейчасъ! — глухо прошепталъ онъ. — Уйди, но обмани. Унеси правду съ собой.
Баронесса не бросилась за мужемъ. Она лежала безъ чувствъ на полу.
XVII
Сильно запоздавшій въ Парижѣ докторъ Рудокоповъ явился въ Баньеръ и прямо отправился на виллу заявить барону Герцлиху, что Соколинскій уже внесъ около двухсотъ тысячъ по дѣлу Эми. Къ его удивленію, онъ узналъ, что баронъ, пріѣхавшій въ Баньеръ вчера утромъ, въ тотъ же вечеръ выѣхалъ обратно въ Парижъ, гдѣ его, однако, не ждали. Докторъ нашелъ маленькую русскую колонію въ исключительномъ положеніи: баронессу Герцлихъ — больною въ постели; юную баронессу — крайне смущенною и тоже будто хворающею, а Загурскаго — мрачнѣе ночи; Эми — тихо и покорно грустною… Онъ привезъ ей извѣстіе, что отъ ея состоянія не осталось даже и крохъ.
Эми отнеслась спокойно. Она ждала этого.
Поблагодаривъ Рудокопова за его путешествіе въ Парижъ, она попросила его остаться на нѣсколько дней, такъ какъ ей рѣшительно не съ кѣмъ было слова сказать.
Рудокоповъ подумалъ, поколебался немного, затѣмъ согласился, но въ тотъ же вечеръ послалъ депешу въ Арвашонъ:
«Остаюсь здѣсь на недѣлю. Пріѣзжай тотчасъ».
На утро Эми объявила Рудокопову, что когда она выйдетъ гулять, то явится къ нему въ гостинницу въ гости чай пить. Отъ этого простого предложенія Рудокоповъ смутился и даже покраснѣлъ. Съ тѣхъ поръ, что Эми знала своего черезчуръ серьезнаго Адріана Николаевича, она никогда не видѣла его столь сконфуженнымъ.
— Что съ вами?! — невольно воскликнула она.
Рудокоповъ сталъ отвѣчать и путаться.
— Я не могу принять васъ, Любовь Борисовна… — выговорилъ онъ, наконецъ, какъ-то странно. И взволнованно, и будто торжественно.
— Что это значитъ? — изумилась Эми.
— Я не одинъ, Любовь Борисовна.
— Не одни? Съ другомъ? Съ знакомымъ? Что за важность. Вы объясните, кто я, и что вы меня знали ребенкомъ. Вы для меня и другъ, и дядя, и учитель, и все, что хотите…
— Это невозможно! — отозвался онъ. — Я не съ мужчиной-пріятелемъ… Это женщина, которая пріѣзжаетъ сегодня.
Эми остановила на докторѣ изумленные глаза. Она знала давно и хорошо своего лучшаго друга и знала, какое громадное значеніе имѣетъ это признаніе. Если бы онъ заявилъ ей, что онъ постригся въ монахи или отправляется въ центральную Африку, какъ изслѣдователь невѣдомыхъ странъ, то, конечно, Эми удивилась бы гораздо менѣе.
— Докторъ Рудокоповъ — и женщина?.. Да это что же? Свѣтопреставленіе! — выговорила она.
— Да, Любовь Борисовна, если не самое свѣтопреставленіе, то его начало…
— Какимъ образомъ? Когда? Кто она? Молодая? Не молодая? — закидала она доктора вопросами.
— На всѣ ваши вопросы я могу отвѣчать только, что она еще очень молода. На всѣ же остальные позвольте мнѣ не отвѣчать. Все это, приключившееся, есть просто неожиданная болѣзнь. Ну, тифъ, что-ли, инфлуэнца. Поломаетъ нѣсколько дней, ну, мѣсяцъ, и отпуститъ. Я выздоровлю, явлюсь къ вамъ, и мы вмѣстѣ посмѣемся.
— Такъ ли это, Адріанъ Николаевичъ, не лжете ли вы? Да не мнѣ, а себѣ самому?
Рудокоповъ молчалъ.
— Вотъ видите ли, стало быть, вы лжете! Зачѣмъ же вы лжете себѣ? На что это нужно?
Рудокоповъ пожалъ плечами.
— А вы не лгите, говорите себѣ правду! Вы неожиданно встрѣтили женщину и полюбили. Ну, и слава Богу!
— Ахъ, нѣтъ, нѣтъ, Любовь Борисовна, если бы вы знали!.. Это ужасно, это безсмысленно… Нѣтъ, вѣрно вамъ говорю, это инфлуэнца. Поломаетъ и отпуститъ.