Герцлихъ оперся локтями на письменный столъ и положилъ лицо на руки. Все его плотное туловище вздрагивало… Онъ глухо рыдалъ. Рудокоповъ всталъ и началъ ходить по комнатѣ, ошеломленный и тронутый до глубины души.
— Дайте мнѣ подумать, — тихо выговорилъ онъ, наконецъ. — Дайте мнѣ привыкнуть къ мысли, что я попаду въ палачи. Я далъ слово сдѣлать больше, чѣмъ могу… Ну, вотъ, стало быть… я обязался.
Послѣ нѣсколькихъ мгновеній молчанія, Герцлихъ, наконецъ, сдержалъ себя, поднялся съ совершенно измѣнившимся лицомъ и протянулъ руку.
— Благодарю васъ… Надѣюсь на васъ. Мнѣ не стыдно того, что вы сейчасъ видѣли… Не стыдно, потому что вы, а не иной кто — свидѣтель. Это доказываетъ, насколько я васъ уважаю и даже люблю. Надѣюсь черезъ дня три имѣть отъ васъ отвѣтъ… У меня же…
Герцлихъ запнулся. Голосъ его упалъ, и онъ выговорилъ хрипливо:
— У меня все готово.
Рудокоповъ простился и быстро вышелъ подъ самымъ гнетущимъ впечатлѣніемъ.
«Несчастный. Вотъ судьба хорошихъ людей!.. И котораго я уже вижу!.. Что же это? по новой пословицѣ: не родись уменъ, не родись богатъ, а родись… жуликъ! И все остальное тебѣ, мошеннику, приложится. Но что же случилось»?
XXII
Набѣгавшись съ мужемъ по Парижу, ради всякихъ покупокъ, Эми устала, и на третій день, отпустивъ князя по какому-то дѣлу, собралась въ гости къ доктору. Она условилась съ мужемъ быть дома въ шести часамъ и пораньше отобѣдать, такъ какъ въ этотъ же день они были приглашены виконтомъ Кергаренъ на вечеръ-концертъ въ его замок, за часъ ѣзды отъ Парижа.
— Не опоздай, Бога ради! — молилъ князь. — А то все опоздаетъ. Опоздаемъ съ обѣдомъ, съ одѣваньемъ, опоздаемъ и на поѣздъ. А концертъ, мнѣ говорили, будетъ прелестный. Не серьезный; съ вашими чертями Моцартами… Приглашены и актеры. Одинъ изъ Palais-Rouyal'я… Говорятъ, даже Коклёнъ будетъ со своими новыми куплетами. Ну, просто, Эмочка, — диво. Да и замокъ Кергареновъ, говорятъ, — диво. Пожалуйста, не опоздай!
— Я-то не опоздаю. Ты не опоздай. Ты вчера обѣщался быть дома въ двѣнадцать, а вернулся-то когда? А? Чуть не на разсвѣтѣ?.. Друзья и болтовня дороже жены… Я до двухъ часовъ сидѣла, ждала.
— Ну… Ну… Вѣдь ты же простила… А теперь опять…
И Соколинскій расцѣловалъ ручки жены, какъ бы прося вторично прощенія.
Эми нашла Клэретту преобразившейся, разцвѣвшей отъ счастья. Она стала вдвое красивѣе. Дѣвочка въ ней пропала; была молодая женщина, со странно-блестящимъ, увѣреннымъ взглядомъ. Только эти глаза выдавали ея ежечасное восторженное настроеніе… Она будто ни на минуту не забывала того, что съ ней приключилось, что она имѣетъ, что ей послано судьбой… Она была радостна, какъ еслибы сейчасъ пришла изъ-подъ вѣнца… Взглядъ ея только въ рѣдкія мгновенія покидалъ лицо мужа. Она почти не отрывала глазъ отъ него, и они говорили ему, повторяли:
«Вѣдь хорошо намъ?.. Какъ хорошо»?!..
Рудокоповъ тоже измѣнился. Онъ не былъ такимъ насмѣшливо-угрюмымъ, какимъ бывалъ прежде почти всегда. Онъ теперь будто старался временами казаться прежнимъ брюзгой, но это не удавалось. Другой, новый Рудокоповъ сквозилъ въ немъ постоянно и, затѣняя то-и-дѣло прежняго, выдавалъ это странное притворство или лукавство.
Эми замѣтила ему это…
— Вы еще продолжаете комедіанствовать, Адріанъ Николаевичъ, даже не со мной, а съ самимъ собой. Вотъ удивительный умъ. Человѣку будто стыдно, что онъ нашелъ на свѣтѣ то, что отрицалъ…
— Мнѣ не стыдно, Любовь Борисовна… такъ, какъ бываетъ людямъ стыдно. Мнѣ стыдно предъ самимъ собой! Мой разумъ стыдится, что былъ о себѣ высокаго мнѣнія, а оказалось, что юнъ… дюжинный или сотенный. Я не стыжусь того, гдѣ и какъ нашелъ я — какъ вы называете — счастье. Слитки золота, самородки находятъ люди не въ банкахъ и не въ банкирскихъ конторкахъ — а въ глуши, въ дебряхъ, въ землѣ, въ грязи… Мнѣ стыдно, что я не могу понять, какъ могло все это приключиться. Вѣдь я не мальчишка. Мнѣ тридцать лѣтъ. И какихъ еще? Которыя можно считать… каждый годъ за два. А между тѣмъ вотъ она, глупенькая, для меня… да — все!.. Мнѣ представляется, что я — большой, огромный, съ головой въ небесахъ, а она — крошечная, гдѣ-то тамъ, внизу, въ щели… И меня вдругъ начинаетъ томительно тянуть туда, къ ней… Я дѣлаюсь самъ крошечный, я счастливъ тѣмъ, что я крошечный, благодаря ей и съ нею… Все это объяснить, Любовь Борисовна, трудно. Да что-это… Болѣе простое не объяснишь. Я по два часа въ день занятъ… чѣмъ бы вы думали? Ея туалетомъ! Я самъ выдумываю разные фасоны и отдѣлки… Вчера я три часа пробился, отдѣлывая ленточками корсажъ ея платья. Срамъ! Нравственное паденіе!