Миссъ Ирма, хотя и очень ограниченная дѣвушка, была однако сравнительно образованная. Она воспитывалась не въ отечествѣ своемъ, а въ Швейцаріи, въ одномъ изъ лучшихъ пансіоновъ и владѣла хорошо французскимъ и нѣмецкимъ языками. Она много читала, знала хорошо европейскую литературу, и живо интересовалась всѣми выдающимися новыми произведеніями словесности. Наконецъ сама она писала втайнѣ отъ всѣхъ и была авторомъ нѣсколькихъ повѣстей и разсказовъ, крайне плохихъ, напечатанныхъ въ Лондонѣ на ея счетъ и конечно не замѣченныхъ публикой. Она подражала Уйда, подъ псевдонимомъ «Oyes».
Однако для нея литература была забавой, а главнымъ занятіемъ и истиннымъ призваніемъ была скульптура… Она душой и разумомъ, уже лѣтъ пять, отдалась ваянію. Однако, работая усидчиво и настойчиво, она достигла теперь лишь такихъ успѣховъ, которые другой натурѣ, болѣе даровитой, дались бы въ годъ.
За эту зиму миссъ Скай занималась въ мастерской именно Іодака, и пока она старалась овладѣть искусствомъ своего учителя уловдять сходство, этотъ венгерецъ безъ роду и племени, «богема» чистой воды, старался овладѣть сердцемъ ученицы и уловить ея американскіе милліоны.
Однако ни тому, ни другому дѣло не удавалось и конечная цѣль стремленій и трудовъ не приближалась. Обоихъ брало, отчаяніе. Скульпторъ же за послѣднее время былъ темнѣе ночи, такъ какъ «идіотъ» князь Черниговскій не отходилъ отъ милліонерши, а она съ нимъ становилась все проще и милѣе.
XVI
Появленіе въ «чайной» графини Коры и Эми оживило общество. Разговоръ сталъ-было общимъ, но вскорѣ всѣ снова разбились на парочки и тріо и бесѣдовали кто о чемъ.
Эми стала говорить съ явившимся вслѣдъ за ней барономъ Герцлихомъ, который никогда не пропускалъ пріемные дни баронессы. Герцлихъ бывалъ какъ бы демонстративно.
Графиня прислушивалась по очереди ко всѣмъ, но изрѣдка насмѣшливо поглядывала на дочь баронессы, Лину или «Кисъ-Кисъ», любезничавшую съ Гастингсомъ-Машоновымъ.
Затѣмъ, она стала прислушиваться къ тому, что говорили миссъ Скай и венгерецъ, но разслышать всего не могла. Братъ ея сидѣлъ молча около нихъ. Она подозвала его движеніемъ руки.
— Basile! О чемъ этотъ тараканъ напѣваетъ милліонершѣ? — спросила она по-англійски, чтобы не быть понятой близко къ нимъ сидѣвшими Машоновымъ и молодой баронессой.
— Nothing! — отвѣтилъ князь добродушно-глупымъ голосомъ.
— Ахъ, Васька! Вѣдь ты же слушалъ ихъ?
— Право, ничего, не знаю. Понять нельзя. Онъ говоритъ, что презираетъ мужчинъ, которые не могутъ добиться того, чего хотятъ. Что если онъ захочетъ выстроить въ одну ночь дворецъ или храмъ, то выстроитъ… Я не знаю… So silly…
— Ну, а она? Она что говоритъ?..
— Она… Она, видишь ли… — И князь Черниговскій разсмѣялся тоже добродушно и тоже глупымъ смѣхомъ, но тихимъ и приличнымъ.
— Ну, говори…
— Она, по моему, Кора, его боится.
— Nonsense! — отозвалась графиня, дернувъ плечомъ.
— Боится! Я тебѣ говорю.
— Да какъ? Чего? Съ тобой вѣдь, Васька, отчаянье говорить. Объяснись.
— Да боится… Какъ же я скажу? Ну, его боится. Да и я бы сталъ бояться, кабы онъ на меня этакъ глядѣлъ. Такъ и кажется, схватитъ съ чайнаго, вотъ, стола, ножикъ, да и бросится рѣзать. Да вдобавокъ онъ меня ревновать вздумалъ.
— Indeed? Ну, что же? Пусть ревнуетъ.
И графиня прибавила смѣясь и шопотомъ уже по-русски:
— И пускай… А ты не упускай Скай.
Князь, Васька, замоталъ головой.
— Она, говорю тебѣ, за меня не пойдетъ! — отвѣтилъ онъ снова по-англійски.
— Why not? Nonsense! — вразумительно выговорила графиня. — Я ей объясняла, что мы Рюриковичи, что ты — свѣтлость. И она отлично поняла и цѣнитъ. Лишь бы только влюбилась, а тамъ… Знаешь пѣсенку: «Women are great fools, when they're in love». А ты пойми, что въ Россіи такого состоянія нѣтъ. Ты бы сталъ первый богачъ. У нея доходу, говорятъ, милліонъ въ годъ! — прибавила она.
— Это парижскія выдумки. Въ годъ? It is stupid!
— Ну, полъ-милліона…
Князь ничего не отвѣтилъ и улыбался чему-то.
Двадцати-трехъ-лѣтній молодой человѣкъ считался въ кружкѣ своемъ полнымъ идіотомъ. А между тѣмъ этотъ «идіотъ» ни разу никогда не сказалъ и не сдѣлалъ ни одной глупости. Онъ былъ дѣйствительно очень простъ, но корректность его поведенія и элегантность его фигуры выкупали неразуміе. Онъ былъ живымъ доказательствомъ того, какъ важна въ жизни «форма».
По цѣлымъ днямъ пропадая изъ дому, князь бывалъ Богъ вѣсть гдѣ, зналъ весь Парижъ и никогда ничего худого или глупаго съ нимъ не случилось. Состояніе свое онъ не моталъ, тратилъ аккуратно свой доходъ въ двадцать тысячъ и никогда не сдѣлалъ ни одного гроша долгу. Ко всему, однако, онъ относился какъ-то безучастно и безстрастно. Такъ же относился онъ теперь и къ миссъ Скай, которая была съ нимъ очень мила, не зная и не замѣчая его идіотизма.