— Почему же, я не понимаю… — началъ-было Дюкло, но Френчъ его прервалъ и продолжалъ:
— Почему, хотите вы сказать? когда я буду подъ слѣдствіемъ или подъ судомъ, моя операція не удастся. По вашему, быть можетъ, между финансовыми операціями, которыя совершаются хоть бы на биржѣ, и судоговореніемъ, которое происходитъ въ залѣ трибунала своимъ чередомъ, нѣтъ ничего общаго?
— Конечно! — отозвался тотъ.
— При другихъ обстоятельствахъ, можетъ случиться, что въ тотъ самый моментъ, когда присяжные вынесутъ вердиктъ: «да, виновенъ», — биржевой маклеръ пошлетъ депешу: поздравляю васъ съ милліономъ! Не такъ ли?
— Конечно!
— Ну, вотъ изволите видѣть, моя операція такого рода; что въ тотъ самый день, когда я буду арестованъ, а по Парижу пробѣжитъ молва, что я негодяй, совершившій растрату и подлогъ, и что я буду, конечно, въ концѣ концовъ осужденъ въ тюрьму, — то въ этотъ самый моментъ милліонъ, идущій прямо во мнѣ въ карманъ, улетитъ въ поднебесье или провалится сквозь землю. Теперь это — дѣйствительность; черезъ какихъ-нибудь два-три дня это будетъ миражъ.
Френчъ, сидѣвшій прямо, вдругъ опустилъ голову на руки и закрылъ себѣ лицо, но черезъ нѣсколько минутъ онъ снова выпрямился и спросилъ быстро:
— Скажите, ужъ не считаете ли вы сами меня сошедшимъ съума? Не подозрѣваете ли вы, что все это ложь, что все это комедія, чтобы успѣть бѣжать, — однимъ словомъ, сами-то вѣрите ли вы мнѣ?
— Вполнѣ вѣрю! — твердо отвѣтилъ Дюкло.
— Ну, слава Богу; тогда въ васъ будетъ больше увѣренности и больше энергіи.
IX
Часу въ десятомъ вечера баронъ Густавъ Герцлихъ сидѣлъ у себя одинъ и нетерпѣливо поглядывалъ на часы камина. Въ этотъ вечеръ баронесса Вертгеймъ должна была пріѣхать… Баронесса бывала аккуратно раза три въ недѣлю по вечерамъ и иногда уѣзжала около полуночи, иногда же не ранѣе двухъ и трехъ часовъ ночи. Эти три вечера въ недѣлю они всегда провводили вдвоемъ. Баронъ не принималъ никого, сказываясь выѣхавшимъ или занятымъ. Это были дорогіе для него часы, отдыхъ и награда за другіе трудовые часы.
Сегодняшній день былъ самый за всю недѣлю утомительный и непріятный. Во власти барона было уничтожить этотъ день — день пріема частныхъ лицъ, имѣющихъ до него какое-либо дѣло или просьбу. Но онъ не отмѣнялъ давно заведенное, считая это искупительной жертвой. Въ этотъ день люди самаго разнаго сорта шли къ нему за подачкой… Кто Христа ради, кто подъ видомъ временной помощи и займа.
И баронъ въ этотъ день принималъ пять и болѣе часовъ подъ-рядъ толпу, гдѣ было все… отъ голодающей съ дѣтьми вдовы до разорившаго ее маркиза Сенъ-Жерменскаго предмѣстья. Особенно же одолѣвали барона его якобы соплеменники, евреи не только Франціи, но и Польши.
Какія суммы уходили на это въ годъ — никто не зналъ, а если бы кто узналъ, то не повѣрилъ.
Когда часы пробили половину десятаго, у подъѣзда дома остановилась каретка въ одну лошадь, и женщина, элегантная, на видъ очень молодая и красивая, быстро вышла изъ экипажа и быстро вошла въ подъѣздъ, какъ бы стараясь быть незамѣченной и неузнанной прохожими.
Когда баронесса вошла въ кабинетъ, Герцлихъ сидѣлъ у камина и читалъ. Въ его рукахъ была русская брошюра, написанная противъ министерства финансовъ и отпечатанная за границей.
— За романомъ? — воскликнула баронесса, удивляясь.
— Да, — усмѣхнулся Герцлихъ. — Русскій романъ.
— Новый?
— Новѣйшій. Новаго автора.
— Интересенъ?
— Очень. Воображеніе и фантазія у автора поразительныя. — И Герцлихъ передалъ брошюру. Баронесса прочла:
— «Финансовый сальто-морталэ. Особое мнѣніе россіянина. Посвящается Козьмѣ и Даміану, безсребренникамъ. Женева».
Баронесса поглядѣла въ лицо Герцлиху.
— Вы шутите?
— Шучу. Но послѣ чтенія такой веселой книжки только шутки на умъ и пойдутъ.
— Что же это? Памфлетъ?
— Пасквиль.
— Почему? Зачѣмъ?
— Потому что не дали, вѣроятно, просимый куртажъ. Лакомый кусовъ прошелъ мимо рта. А затѣмъ, чтобы нагадить, намутить и въ мути что-нибудь выловить… Но, впрочемъ, это не про васъ, женщинъ, и ужъ во всякомъ случаѣ не про тебя.