Герцлихъ бросилъ книжку на диванъ и снова сѣлъ въ камину. Баронесса присмотрѣлась къ нему, и ея опытный глазъ тотчасъ замѣтилъ, что баронъ будто озабоченъ, не такъ спокоенъ, какъ всегда.
— Что съ вами? — спросила она.
— Отвѣчу по-россійски: ничего!
— Стало быть, ты не хочешь сказать. Я же вижу, — что-то есть…
Баронъ промолчалъ.
Оставаясь наединѣ, они всегда говорили по-нѣмецки, изрѣдка переходя на русскій языкъ, причемъ говорили другъ другу и «ты», и «вы», какъ случится. Заведено это было умышленно, чтобы не отвыкать говорить «вы» и не проговориться при постороннихъ.
— Ну, а я съ дѣломъ сегодня. И важнымъ дѣломъ, — заявила баронесса. — Просить денегъ.
— Ну, что жъ? Сколько?
— Пятнадцать тысячъ. На три мѣсяца.
— Стало быть, не себѣ.
— Графинѣ Корѣ…
— Вотъ какъ! Стало быть, ей ужъ совсѣмъ никто не даетъ, что она къ тебѣ обращается.
— Какой вздоръ! У нея есть свои двадцать-пять, а меня она просила найти пятнадцать, чтобы составилось сорокъ.
— Для Загурскаго.
— Почему ты это думаешь?
— Я не думаю, а знаю. И знаю больше, чѣмъ ты, даже больше, чѣмъ она сама. Она не знаетъ еще, что она разорена, а я уже знаю. Я сужу по количеству ея векселей.
— Какъ разорена?
— Такъ. Совершенно. И она не первая и не послѣдняя! А разорена она Загурскимъ, — тихо и добродушно заключилъ Герцлихъ, улыбаясь.
— Загурскимъ? — повторила баронесса. Затѣмъ хотѣла что-то сказать, но запнулась и задумалась.
Наступило молчаніе.
— Это его спеціальность. Покуда… — заговорилъ Герцлихъ медленно и потирая себѣ колѣни, которыя слишкомъ нагрѣлись предъ огнемъ. — Покуда… Да. Потомъ начнетъ мошенничать, воровать… когда состарится! когда женщины уже не пожелаютъ на него разоряться. И подумать, что это — потомокъ старинной фамиліи, — пожалуй, не хуже Радзивилловъ, Потоцкихъ. Впрочемъ, эти никогда не пускаютъ его къ себѣ, даже на дворъ. И отца его еще не пускали, хотя по другимъ причинамъ. За москалефильство. Хорошо бы ты сдѣлала, еслибы тоже его пускала порѣже къ себѣ, да и Фрицу сказала бы… А впрочемъ, какъ хотите.
Но баронесса не слыхала ни единаго, слова изъ всего сказаннаго, — настолько она задумалась…
— О чемъ ты? — удивился Герцлихъ. — Юлія? Что съ тобой? Гдѣ ты?
— Я задумалась… — улыбнулась баронесса.
— О чемъ? О графинѣ и ея паукѣ. Ну, говори… О чемъ?
Баронесса не сразу отвѣтила, а когда заговорила, то ей чувствовалось, что она лжетъ.
— Я думала о томъ, что готовится глупая дуэль, которую хотѣлось бы мнѣ разстроить.
— Дуэль? Между кѣмъ? Ахъ, да… Я что-то слышалъ…
Баронесса разсказала все подробно и кончила восклицаніемъ:
— А еслибы Френчъ женился на Скритицнной, то ничего бы не было. Я всячески старалась я стараюсь этотъ бракъ устроить, но не надѣюсь.
— Ба-ба-ба! — протянулъ Герцлихъ.- Wunderschön.
— Что ты? — удивилась она его голосу и лицу.
— А знаешь ли, кто мѣшалъ и мѣшаетъ тебѣ женить Френча на маленькой Эми, — помѣшалъ больше всѣхъ…
— Дубовскій, конечно. А отчасти и ея безхарактерность, трусость…
— Правда, Дубовскій. Но кто помогалъ Дубовскому, вооружалъ его съ головы до пятъ, если не пистолетами, то еще болѣе смертельнымъ оружіемъ, фактами, противъ этого Френча и противъ брака племянницы… Я!
— Ты?!
— Я!..
Баронесса широко раскрыла глаза, помолчала и, наконецъ, вымолвила по-французски:
— Это невѣроятно глупо… Mais c'est plus que stupide. Какъ же ты мнѣ этого раньше не сказалъ!
— А почему ты не спросила?
И Герцлихъ разсказалъ, какъ онъ направилъ Дубовскаго къ Гастингсу-Машонову, а тотъ, «омнипотенція», все обдѣлалъ въ два дня.
— Густавъ! Это возмутительно! Френчъ — милѣйшій человѣкъ, достойный Скритицыной.
— Загурскій нумеръ второй. Пожалуй, лучше, но потому что первый нумеръ ужъ очень гадокъ.
— И помочь нельзя? Машоновъ не можетъ раздѣлать всего, что натворилъ?
— Невозможно.
— Это ужасно! Это невѣроятно! — воскликнула баронесса и снова прибавила по-французски:- Mais c'est stupide! И Гастингсъ! И я этого не знала. И ты не сказалъ. Да вѣдь это невѣроятно. Никто не повѣритъ. Я устраиваю, а ты разстраиваешь — тоже дѣло.
— Да, это, кажется, въ первый разъ съ нами случается! — разсмѣялся Герцлихъ. — И надо надѣяться — въ послѣдній.
Наступило молчаніе. Баронесса, размышляя, разводила руками и, наконецъ, произнесла:
— Ну, я ее уговорю бѣжать. И все поправлю.