— Ахъ, Боже мой, всѣ вы такъ!.. — произнесла она, качая головой, и, помолчавъ, прибавила:- Да. Вотъ вы хорошій, добрый… А попроси я васъ вступиться за меня, помочь, — вы тоже разсмѣетесь, какъ всѣ…
— Вступиться за васъ, предъ вашей матерью?
— Да.
— Извольте.
Она изумленно глядѣла на него.
— Какъ! Серьезно? Tout de bon? Или вы шутите? Смѣетесь надо мной?
— Нисколько. Ни капли.
— И вы за меня заступитесь — предъ матерью?
— Да… сто разъ да!
— Послушайте. Уйдемте отсюда, пока этотъ уродъ ходитъ! — воскликнула она. — Пойдемте вотъ на площадь, или въ бюро омнибусовъ. Я вамъ все разскажу. Если вы добрый, то вы увидите, какъ мнѣ нехорошо. Честное слово, mon bon monsieur… Je suis plus malheureuse, que les pierres. Хотите — уйдемъ?
Рудокоповъ колебался мгновенье — и вдругъ поднялся съ мѣста.
«Только на словахъ прытокъ! — подумалось ему. — А какъ на дѣлѣ случай сдѣлать добро, то спиной. Моя хата съ краю»!
И онъ вымолвилъ сурово:
— Идемте.
И они двинулись. Дѣвушка была въ восторгѣ. Лицо ея сіяло радостью. Бульвары, однако, были настолько затѣснены толпой, что докторъ и его новая знакомая едва подвигались. Вдобавокъ, эта молоденькая дѣвушка, дѣвочка лицомъ, была дѣвочкой и ростомъ — въ родѣ Эми. Прохожіе оттѣсняли ее постоянно отъ Рудокопова. Часто она совершенно исчезала за какимъ-нибудь толстякомъ или за юбками встрѣчныхъ дамъ. Подать ей руку было нелѣпо и даже стыдно.
— Знаете что? Я возьму фіакръ. Мы проѣдемъ прямо на «Bond-Point», и тамъ погуляемъ или посидимъ.
— Ахъ, пожалуйста… — тихо, но звучнымъ голоскомъ воскликнула она. — Я уже два года не садилась въ карету.
— Какъ два года? Да, я думаю, всякій день…
— Помилуйте. Послѣдній разъ я сидѣла въ фіакрѣ на похоронахъ отца… Не подумайте, monsieur, худо обо мнѣ. Шелъ страшный дождь. Буря была. А то я бы не сѣла… Этому уже больше двухъ лѣтъ.
«Диковинный звѣрокъ. И рѣшительно Грёзовская головка, — подумалъ Рудокоповъ. — Словамъ-то твоимъ, положимъ, я бы не повѣрилъ, но голосъ правдивый, а глаза не противорѣчатъ голосу и кажутся еще правдивѣе. Звѣрокъ»!
Рудокоповъ хотѣлъ взять первую попавшуюся карету, но вдругъ раздумалъ. Его поведеніе показалось ему глупымъ.
«Надо прежде все толкомъ узнать», — сказалъ онъ самъ себѣ.
Они уже приближались къ церкви Маделены. Вокругъ нея было, какъ всегда, свободно. Почти всѣ скамейки были пусты.
— Лучше сядемте вонъ тамъ… — сказалъ онъ, конфузясь отъ мысли, что обманулъ ее.
— Ну, теперь говорите, — холоднѣе вымолвилъ онъ, когда они сѣли. — Давно ли вы начали…
— Что именно?..
— Ну… эту жизнь…
— Какую?
— Ахъ, Боже мой! Ну, съ какихъ поръ вы начали болтаться такъ по улицамъ, кафе и бульварамъ, вмѣсто того, чтобы работать?
— Вотъ уже пятый… Впрочемъ, нѣтъ, меньше… четвертый…
— Годъ! Какой ужасъ! Не можетъ быть! — ахнулъ Рудокоповъ.
— Годъ!? — вскрикнула она, и въ первый разъ весело разсмѣялась. — По вашему, я въ двѣнадцать съ половиной лѣтъ начала эту… cette corvée… Не годъ, а четвертый день, понимаете, четвертый день, какъ, волей-неволей, я выхожу на бульвары съ этимъ… ce croque-mort. Мать приказываетъ… Онъ все хочетъ меня одѣть, me parer et me faire belle… Но я все упираюсь… Я все жду… Я все Богу молилась и говорила: Bon Dieu… Пошли мнѣ добраго человѣка, мнѣ помочь… Sainte Marie, pleine de grace, подай мнѣ руку… Ну, и вотъ… И вотъ, я знаю… Да. Я знаю навѣрное, что вы — этотъ человѣкъ. Я во снѣ видѣла эту ночь… У васъ лицо такое. И потомъ, главное, вы особенно, странно разсуждаете. Не такъ, какъ всѣ… Вы сказали прежде всего: «отвратительно». У меня даже сердце отъ радости забилось…. Я думала все, что я одна, какъ дура, такъ думаю…. А вотъ во снѣ и сейчасъ оказалось, что я не одна… О, я вѣрю… Я знаю… Да. Скажите… Вы мнѣ поможете, mon bon monsieur?.. Помогите мнѣ!
И она вдругъ горько расплакалась.
Рудокоповъ совершенно растерялся. Всего, что она сказала, онъ почти-что не слыхалъ, потому что ея голосъ и ея взглядъ поразили его, взволновали, всколыхнули въ немъ что-то, присутствіе чего онъ и не подозрѣвалъ въ себѣ.
— Помогите мнѣ! — повторяла она, заливаясь слезами.
— Я вамъ уже сказалъ, что всячески помогу вамъ… — выговорилъ онъ съ чувствомъ и жалостливо глядя на эту рѣшительно давно знакомую ему «Грёзовскую головку». Разскажите мнѣ прежде всего, почему ваша мать…
Онъ не договорилъ… Она, смотрѣвшая печально передъ собой, вдругъ вскрикнула:
— Онъ!.. Онъ видитъ… Увидѣлъ… Онъ за нами слѣдилъ, шелъ…
— Кто?
— Онъ. Доминго… Смотрите. У столба съ афишами…