Графиня съ ненавистью поглядѣла на дѣвушку-подростка, на «скороспѣлку», какъ она ее звала.
— Я ничего не сказала… — отозвалась Кисъ-Кисъ, понявшаятвзглядъ. — Я не желаю худого ни графу, ни Френчу… Надо надѣяться, что ничего худого и не будетъ… Одна комедія — pour же rendre intéressant.
— Не говори такъ! — глухо замѣтила баронесса и, поднявшись, прошла въ гостиную за флакончикомъ со спиртомъ.
— У васъ сердца нѣтъ! — рѣзко сказала Кора.
— Сердце?.. Ба!.. Сердце не должно быть бульваромъ, — мѣстомъ, отведеннымъ pour les flaneurs. Мое сердце есть и будетъ кельей, обиталищемъ одного человѣка, если я встрѣчу въ жизни такого… Но я вижу уже теперь, что это мудрено, даже невозможно… Поэтому, пускай оно будетъ лучше пустымъ и свободнымъ, нежели — un Heu de réunion.
— У кого доброе сердце, тотъ разсуждать такъ не станетъ, — отвѣтила графиня.
— Да. По-вашему — вотъ что доброе сердце…
И Кисъ-Кисъ подала графинѣ коробку съ сардинами.
— Я бы не желала имѣть такую дочь, какъ вы… потому что… — сказала Кора раздражительно и не договорила.
— А я бы тоже не желала ни за что имѣть такую мать, какъ вы, потому что…
— Почему?
— Скажите вы прежде — почему.
— Потому, что вы — заблудившаяся овечка. Не можете осилить того, что раньше времени узнали. Vous êtes sous le poids de votre précocité.
— Ба-ба-ба! Précocité! Précoce! Prématurée!.. — Я это слышу всякій день. И только дивлюсь несообразительности людей. Я — то же, что всѣ мы, дѣвочки или дѣвушки моихъ лѣтъ… Разница только въ томъ, какая у кого изъ насъ мать: позволяющая высказываться просто, откровенно, или заставляющая молчать, если не лгать и притворяться… Поэтому вотъ я бы и не желала имѣть такую мать, какъ вы, графиня… Вы бы заставили меня комедіантствовать отъ зари до зари. И я бы васъ возненавидѣла. А мою мать я люблю за то, что она даетъ мнѣ полную свободу. Ты слышишь! — прибавила она, обращаясь въ вернувшейся за столъ баронессѣ:- Je t'adore!..
— Вы и мать не любите! — усмѣхнулась Кора. — Это не любовь.
— Извините… Можетъ быть, не по-вашему. Люблю по-своему. Какъ могу и умѣю… — вдругъ обидчиво выговорила Кисъ-Кисъ.
— Вы умѣете только ластиться… Именно — «кошечка».
— Всякій любитъ на свой ладъ! Иныя могутъ съ аппетитомъ кушать, или гулять, или спорить, въ тѣ самыя минуты, когда яко-бы, дорогое для нихъ существо на волосокъ отъ смерти.
Кора бросила салфетку и вскочила изъ-за стола.
— Кисъ-Кисъ! — воскликнула баронесса. — Это и жестоко, и невѣжливо. — И она, вставъ, подошла къ графинѣ.
— Полноте. Пора вамъ привыкнуть къ этой болтушкѣ, которую я избаловала.
— Нѣтъ… Я ѣду. Мнѣ нехорошо… Изъ всего, что она говорила, это вотъ… это — правда. Недостаетъ только вечеромъ въ театръ ѣхать…
Баронесса стала удерживать пріятельницу, прося кончить завтракъ, но графиня надула шляпку и нервно, поспѣшно простилась и вышла.
— Какъ тебѣ не стыдно, Кисъ-Кисъ! — заговорила баронесса, оставшись наединѣ съ дочерью. — Ты становишься, право, невозможной.
— Я ее не люблю, мама. Она говоритъ, я безъ сердца… А она — безъ ничего…
— Что ты хочешь сказать?
— Сама не знаю. Она мнѣ представляется куклой. Есть люди, которые съ бурей, адомъ на душѣ — невозмутимо спокойны. И чѣмъ сильнѣе эта замкнутость, тѣмъ сильнѣе боль… А есть люди, которые мечутся и кричатъ, когда буря въ ихъ сердцѣ — буря въ стаканѣ воды. Они будто рисуются и предъ людьми, и даже предъ собой… Us font parade своимъ горемъ или несчастьемъ.
— Графиня не такова. И ты знаешь, что она страстно привязана въ Загурскому.
— Покуда онъ съ ней… Покуда онъ ее не бросилъ. А если броситъ — она возьметъ другого… Pardon… третьяго.
— Какой вздоръ! Это сплетня, выдуманная, кажется, Дубовскимъ.
— Нѣтъ, мама. Я знаю навѣрное… Когда она пріѣхала во Францію и еще до знакомства съ Загурскимъ — она уже была «привязана» — pour me servir de ton mot-къ одному человѣку, котораго мы знаемъ… но котораго я не назову.
— Откуда ты можешь это знать, Кисъ-Кисъ?
— Знаю я это случайно, отъ ея брата. Только потому, что онъ идіотъ, а я «кошечка», я къ нему ластилась, покуда это не выманила.
— Зачѣмъ?
— Чтобы имѣть оружіе противъ твоей графини-куклы и комедіантки. Да… И теперь вотъ то же самое комедіантство… Не притворство полное, а занятіе, развлеченіе. Повѣрь, что теперь она не въ отчаяніи, не боится, не страдаетъ. Она себя, — какъ это докторъ Рудокоповъ говоритъ часто, — она себя… «заводитъ», кажется.
— Взвинчиваетъ…
— Да, да… Повѣрь мнѣ, что даже ты, изъ дружбы къ графу, больше безпокоишься о судьбѣ его, чѣмъ она… — И Кисъ-Кисъ странно заглянула матери въ глаза. Баронесса мгновенно потупилась и стала что-то искать на столѣ.