„И вотъ я нашелъ человѣка, способнаго стать палачомъ изъ-за чувства самосохраненія. Но не могу понять, какъ умный Загурскій не догадывался, что я, становясь подъ его выстрѣлъ, никогда бы не сталъ стрѣлять въ него, еслибы онъ промахнулся… Я бы сталъ искать по свѣту другого палача и, конечно, нашелъ бы его.
„Вотъ вся правда, Эми. Ужасная правда… Вотъ доказательство, что человѣкъ не имѣетъ права играть и жертвовать своей честью, даже и ради родной матери или родного брата. Судьба наказываетъ его за это… Я рѣшился поступить со своей честью какъ съ игрушкой, а затѣмъ встрѣтилъ васъ, а въ васъ — наказаніе… Теперь я молю объ одномъ… Истинно хорошимъ людямъ трудно, труднѣе жить на свѣтѣ. Дьяволъ ежечасно на стражѣ около нихъ, чтобы отнять ихъ у Бога, взять себѣ… А если не одолѣть совсѣмъ, то хоть потѣшиться, заставить проклинать благо, данное имъ Создателемъ… Молю васъ, Эми, не оступитесь въ жизни, не станьте несчастны. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Страстно хочу. Это — мое послѣднее желаніе, моя послѣдняя мольба Творцу міра. Мнѣ что-то говоритъ, что дьяволъ около васъ… или будетъ около васъ и погубитъ. Знайте это… Защищайтесь и завоюйте счастіе жизни.
«Если душа человѣка, ушедшая въ иные міры, иногда возвращается и витаетъ на землѣ, то моя, Эми, будетъ не возвращаться лишь, а пребывать на этой землѣ, всегда, съ вами, охраняя васъ и моля Творца о томъ, чтобы ваша чаша земного существованія не была отравлена… Но я боюсь, боюсь за васъ… Что-то говоритъ мнѣ:- До скораго свиданія!»
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Прошло около полугода. Было лѣто.
Главная резиденція, или излюбленное мѣсто сборища новыхъ номадовъ, кочевниковъ fin de siècle — Парижъ, — отчасти опустѣла. Первый подающій примѣръ бѣгства — экзотическій высшій кругъ давно исчезъ, и если не разъѣхался по своимъ родинамъ, за деньгами, за устройствомъ подпорокъ и заплатъ въ своихъ имущественныхъ дѣлахъ, то весело разсыпался по разнымъ красивымъ и живописнымъ мѣстечкамъ Европы, на водахъ и купаньяхъ.
И здѣсь, всюду, въ каждомъ уютномъ и благодатномъ уголкѣ, среди патріархально-простыхъ и богобоязненныхъ аборигеновъ, временно основался свой новый кружокъ экзотиковъ, смѣлый, пестрый и… сомнительный.
Да, эта новая «интернаціоналка» — своеобразное явленіе, но и знаменіе времени. Но что это? Могикане, эпигоны, — или піонеры, предтечи?.. Эта интернаціоналка, блестящая, обезпеченная, жизнерадостная, легкомысленная, не дѣлаетъ заговоровъ противъ правительствъ, не подкапывается подъ устои какого-либо государственнаго строя, и никакая въ мірѣ власть предержащая — ею не озабочена, ибо ею не смущена. Она благодушно, безсознательно, но дружно подрываетъ основы только нравственности, религіи, семьи… И особенно легкая на подъемъ въ снованіи по Европѣ, она еще болѣе легка на подъемъ въ мірѣ принциповъ, вѣрованій и традицій. И она почти не виновна, «не вѣдаетъ бо что творитъ».
— Новые калмыки? Нѣтъ! Хуже! — восклицаетъ Рудокоповъ по праву. — Калмыки кочуютъ съ своими кибитками. А эти и безъ кибитокъ!
Да. Кибитка творитъ эпигоновъ, въ ней — наслѣдіе, въ ней — все, что осталось отъ отцовъ и дѣдовъ и что хранится и охраняется свято и любовно. Но экзотикъ, «легкій на подъемъ», порѣшилъ эту тяжелую кибитку за собой не таскать.
Въ числѣ другихъ семействъ, зимующихъ въ Парижѣ и уѣзжающихъ лѣтомъ, былъ и русскій сановникъ Владиміръ Ивановичъ Дубовскій съ племянницей. Эми, вполнѣ оправившаяся послѣ нервной болѣзни, къ веснѣ была отправлена докторами на югъ и на берегъ моря.
Владиміръ Ивановичъ поселился съ племянницей въ Ниццѣ, но часто отлучался по своимъ дѣламъ въ Парижъ и, наконецъ, собрался въ Россію. За это время, вторую половину зимы и весной, Дубовскій сталъ еще дѣятельнѣе, т.-е. подвижнѣе. Онъ вдругъ близко сошелся съ человѣкомъ, котораго прежде не любилъ и даже избѣгалъ. Еще недавно звалъ онъ его по фамиліи: «Чортъ его душу знаетъ!» — данной Рудокоповымъ. Теперь же онъ постоянно съ нимъ видался и ему услуживалъ на особый ладъ, удивляясь, какими пустяками интересуется этотъ новый пріятель — Егоръ Егоровичъ Гастингсъ-Машоновъ.
Дубовскій, по его просьбѣ, переносилъ ему всякія розсказни, болтовню въ обществѣ, сплетни, иногда нарочно знакомился съ вновь прибывающими русскими, сѣренькими, неинтересными, разузнавалъ и вывѣдывалъ всякіе пустяки и — передавалъ. Раза два или три Машоновъ за какой-то вздоръ горячо благодарилъ Дубовскаго. Однажды сановникъ не-у-дѣлъ вдругъ взялъ на себя какую-то статейку въ какой-то парижской газетѣ, о чемъ-то трактовавшей, и заявилъ, что авторъ — онъ… Въ другой разъ сановникъ собственноручно написалъ и подписалъ письмо — не зная, къ кому, — гдѣ была завѣдомая ложь… Но дѣло шло опять-таки о пустякахъ… О какихъ-то цюрихскихъ студентахъ или студенткахъ. Новыхъ пріятелей создало особое обстоятельство или, вѣрнѣе, обѣщаніе взаимопомощи. Одинъ обѣщалъ чрезъ своихъ друзей въ парламентѣ «достать» пріятелю «почетный легіонъ». А другой обѣщалъ, въ отплату, при своихъ связяхъ, достать «Владиміра». Но одинъ зналъ, что дѣлаетъ, а другой и не вѣдалъ. Дубовскій не могъ сообразить, что въ Парижѣ высшая власть была освѣдомлена, что такое monsieur de Machonoff, и равно не догадывался, что по рекомендаціи его если и можно попасть въ легіонъ, то никакъ не въ почетный… Равно не вѣдалъ Владиміръ Ивановичъ, что и на берегахъ Невы соотвѣтствующая власть давно рѣшила «Егорамъ Егоровичамъ» крупныхъ отличій не давать, но за то денежныхъ наградъ не жалѣть… Сколько влѣзетъ!..