Случилось внезапно въ Босьерѣ нѣчто очень простое, а вмѣстѣ съ тѣмъ невѣроятное, пагубное… Оно казалось, однако, баронессѣ долженствовавшимъ случиться, совершенно естественнымъ. Ей казалось, что она будто предвидѣла и предчувствовала это. Обращаясь мысленно назадъ на свое прошлое, она приходила къ убѣжденію, что теперешнее роковое сочетаніе обстоятельствъ — прямой результатъ всего ея существованія. Да! Это ужасно, но это такъ и должно было случиться.
Въ Люшонѣ неожиданно появился графъ Загурскій. Спортсменъ на всѣ руки, онъ теперь подержалъ пари, что выѣдетъ на велосипедѣ на Pic du Midi.
Пріѣхавъ, онъ тотчасъ же явился повидать друзей, баронессу Герцлихъ и Скритицыну. Молодая дѣвушка въ началѣ не могла превозмочь себя и равнодушно видѣть графа, убившаго человѣка ей дорогого. Она сказалась больной и два раза просидѣла у себя въ комнатѣ. Но Загурскій не уѣзжалъ, сталъ бывать у баронессы всякій день, и все откладывалъ свою поѣздку. Эми повидалась съ нимъ и мысленно простила его. Не онъ, а она вѣдь виновата во всемъ.
Баронесса была почти счастлива. Какъ и всѣ женщины ихъ круга, она давно милостиво, пристрастно, относилась къ графу, а за послѣдній годъ была сильно увлечена имъ. Трудно было женщинѣ, даже и пожилой, относиться къ нему безразлично и холодно. Его крайне элегантная внѣшность и манера быть съ женщинами были неотразимы. Но этого мало. Баронессѣ, жизнь которой прошла такой сѣрой, представлялось, что изъ всѣхъ мужчинъ, которыхъ она встрѣчала, Загурскій — единственный человѣкъ, въ котораго она прежде, будучи моложе, могла бы влюбиться до безумія. Теперь же было поздно. Подъ-сорокъ лѣтъ!
«Да. Поздно»! — разсуждала она и обманывала себя.
Это увлеченіе, однако, не переходило извѣстныхъ границъ. Не переходило только потому, что онъ относился къ ней, какъ и ко всѣмъ женщинамъ ея лѣтъ — дружески-почтительно.
Какъ бы долго вечеромъ ни засидѣлся у нея графъ, глазъ-на-глазъ, какъ бы ни любезничалъ, увѣряя ее, что она «ясная, тихая осень», что она въ ея годы много изящнѣе и прелестнѣе многихъ молодыхъ дѣвушекъ двадцати лѣтъ, баронесса видѣла или чувствовала по его взгляду, его голосу, что это не комплименты, что это правда, но что «все-таки» она для него не женщина, а добрый пріятель.
Вмѣстѣ съ тѣмъ Загурскій былъ самый непостоянный человѣкѣ, какого только можно встрѣтить. На ея глазахъ сходился и расходился онъ съ женщинами ихъ же среды, и увлеченья его слѣдовали одно за другимъ.
Она часто упрекала его въ этомъ, называя его «mangeur de coeurs». Загурскій отвѣчалъ шуткой, что эти сердца «ne valent pas plus que les rognons de veau», которые онъ тоже очень любитъ.
И баронесса, будучи давно сильно увлечена Загурскимъ, за послѣднее время была почти юношески влюблена въ него. Но она будто не хотѣла сознаться въ этомъ даже самой себѣ…
Она заставляла себя и, наконецъ, даже будто привыкла пріятельски относиться въ молодому человѣку, даже стала помогать ему въ его романическихъ приключеніяхъ. Но съ перваго дня знакомства ихъ и до послѣдняго дня въ этихъ отношеніяхъ со стороны баронессы всегда незаглушимо звучало что-то… И звучавшее было диссонансомъ. Она все чаще убѣждала и увѣряла себя, что въ ея годы даже простое увлеченіе, не только любовь, было бы безумствомъ… И одновременно она постоянно продолжала думать и продолжала говорить себѣ, что графъ — единственный человѣкъ на свѣтѣ, которому отдалась бы она и душой, и разумомъ беззавѣтно. И прежде, въ молодости, да, можетъ быть, и теперь…
Это было бы безсмысленно, безразсудно!.. Да!.. Но за то гнетъ несбывшихся въ жизни надеждъ и грёзъ спалъ бы съ души. Стало бы легче… Явилось бы примиреніе…
И вдругъ въ Люшонѣ, съ первыхъ дней пребыванія Загурскаго, который всякій день собирался на утро выѣхать на Ріе du Midi, между ними незамѣтно возникли и установились какія-то новыя отношенія. Тридцати-семилѣтняя баронесса, многое видавшая и испытавшая на свѣтѣ, встрепенулась и оробѣла, какъ пятнадцатилѣтняя дѣвочка.
Сначала она глазамъ и ушамъ своимъ не вѣрила, но, наконецъ, при явныхъ доказательствахъ того, что она не обманывается, она внезапно почувствовала нѣчто странное… Ею будто овладѣла паника.
Графъ Загурскій, съ его простой, добродушной, кроткой манерой, какъ-то вдругъ нечаянно проговорившись, не замолчалъ, а продолжалъ говорить.
— Что жъ, правда, — сказалъ онъ однажды и продолжалъ уже объяснять всякій день. — Я на вашихъ глазахъ не разъ влюблялся, ухаживалъ, сходился и расходился со многими, близко вамъ знакомыми женщинами, къ вамъ же всегда относился съ извѣстнаго рода уваженіемъ. Но я теперь обмолвился, признался и не беру словъ назадъ… Полуправду я не люблю. Да. Повторяю. У меня всегда было что-то особенное къ вамъ, болѣе сильное и глубокое, чѣмъ когда-либо въ какой-либо женщинѣ.