И Загурскій кончилъ тѣмъ, что просто, разсудительно и отчасти какъ будто грустно объяснилъ баронессѣ, что она, собственно, единственная женщина на свѣтѣ, которую бы онъ могъ полюбить серьезно не на нѣсколько мѣсяцевъ, не на годъ, какъ бывало прежде, а на всю жизнь.
— Впрочемъ, зачѣмъ лгать: «могъ бы», — это давно совершившійся фактъ! — сказалъ онъ, наконецъ.
Разумѣется, баронесса была такъ поражена этимъ признаніемъ, что заболѣла нервно, какъ Эми, и двадцать-четыре часа оставалась въ постели, а затѣмъ цѣлыхъ трое сутокъ не видѣлась съ Загурскимъ.
Что было съ ней, что сталось, что она думала и чувствовала, можно было опредѣлить только однимъ словомъ… Паника! Паническій страхъ существа, которое вдругъ осудили на смерть.
Однако баронесса была все-таки не изъ породы женщинъ въ родѣ «Belle Hélène», графини Нордъ-Остъ, которая говорила, что бракъ — воинская повинность. «Отбыла срокъ, обучилась и освободилась».
Баронесса никогда не любила Герцлиха. И она очень любила его. Онъ тоже не могъ ей дать то, чего не далъ первый мужъ. Оба они были въ извѣстномъ смыслѣ равны, одно и то же. Женщинѣ, въ которой по прежнему сказывалась неудовлетворенность въ разумѣ и въ душѣ, до сихъ поръ попрекавшей и клявшей судьбу свою, все еще хотѣлось прильнуть губами въ той чашѣ, которая миновала ее, изъ которой пили и напивались кругомъ другія женщины ниже и хуже ея.
И вдругъ теперь, грёзы, мечты, сновидѣнья всей жизни хотятъ стать дѣйствительностью. Человѣкъ, который такъ долго держалъ ее подъ очарованьемъ, но былъ недосягаемъ, теперь — у ея ногъ. А она, давно почти свободная, только-что снова отдала свою свободу.
Обмануть барона, этого честнѣйшаго и добрѣйшаго человѣка, обожающаго ее, сдѣлавшаго счастье ея семьи?!
— Никогда! — рѣшила баронесса.
Затѣмъ она начала говорить это слово вслухъ. Затѣмъ все чаще и чаще… Наконецъ, она вскрикивала это слово… Какъ будто кто-то противорѣчилъ ей, спорилъ съ ней или невидимкой боролся съ ней и толкалъ ее…
Но она твердо рѣшила воспользоваться первымъ удобнымъ случаемъ, чтобы побѣдить и освободиться отъ невидимаго врага…
Почти вскорѣ же въ Люшонъ явился парижскій знакомый, герцогъ Оканья, лечившійся въ Бигорѣ.
«Сатиръ» обѣщалъ юной баронессѣ Линѣ пріѣхать лѣтомъ туда, гдѣ она будетъ, и сдержалъ свое обѣщаніе.
Кисъ-Кисъ, не надѣявшаяся увидѣть его, была въ восторгѣ и настолько шумно и искренно выражала его, что не одинъ герцогъ, а и другіе готовы были повѣрить, что 16-ти-лѣтняя баронесса влюблена въ пятидесятилѣтняго, неказистаго и вульгарнаго старика.
Герцогъ сталъ расхваливать уютный и тихій Bagnères de Bigorre, говоря, что Bagnères de Luchon не мѣсто для порядочныхъ семей, какъ сборище d'un monde interlope.
Баронесса будто очнулась отъ дремоты, и сказала себѣ:
— Что на меня нашло?! Туманъ какой-то… Именно — уѣхать. Бѣжать. Пускай онъ отправляется на свой Ріс. Встрѣтимся зимой въ Парижѣ — онъ и забудетъ все, что здѣсь мнѣ напѣвалъ…
И она рѣшила тотчасъ же ѣхать въ Бигоръ, тѣмъ паче, что предполагалось и ранѣе сдѣлать цѣлую экскурсію въ Пиренеяхъ. Герцогъ выѣхалъ впередъ по желѣзной дорогѣ, вызвавшись найти и нанять виллу. Баронесса съ дочерью и Эми двинулись въ экипажахъ, горами, съ привалами и ночлегами… но участіе графа баронесса тонко отклонила.
III
Баньеръ-въ-Бигорѣ равно всѣмъ понравился. А Эми и баронесса нашли въ этомъ уютномъ уголкѣ какое-то затишье, котораго требовало ихъ душевное настроеніе. Одна — потерявшая внезапно все, о чемъ мечтала, и несчастная, другая — обрѣвшая нежданно все, о чемъ мечтала, и тоже не счастливая, а лишь испуганная — обѣ обрадовались уголку, гдѣ царитъ миръ, гдѣ, казалось, можно укрыться даже отъ собственной своей непогоды на сердцѣ.
Между тѣмъ, покуда Эми оставалась подъ патронатомъ баронессы Герцлихъ, Дубовскій съѣздилъ въ Россію и, вернувшись снова, сидѣлъ безвыѣздно въ Парижѣ.
Владиміръ Ивановичъ любилъ ѣздить въ Россію, вѣрнѣе — въ Петербургъ, ибо далѣе береговъ Невы онъ ѣздилъ только на Pointe. Послѣ своего губернаторскаго эксперимента, онъ далъ себѣ слово по собственной волѣ въ провинціи не бывать. Москву онъ ненавидѣлъ и называлъ — съ чужихъ словъ — «соломенной вдовой», съ которой Петербургъ давно развелся, далъ ей отдѣльный видъ на жительство и посылаетъ средства къ существованію… Отдѣльный видъ на жительство значило — право брюзжать, право дѣлать замѣчанія, которыя кладутся подъ красное сукно.