VII
Графъ Загурскій — «двойной» экзотикъ, какъ прозвалъ его Рудокоповъ, за то, что дѣды его основались въ Россіи, а онъ основался въ Парижѣ — былъ не просто ухаживатель за женщинами, «mangeur de coeurs», а спеціалистъ, техникъ… и даровитый техникъ… Техническая часть ухаживанья и «влюбленья» въ себя женщинъ была доведена имъ до высшей степени совершенства. Но за то же онъ и не брезгалъ никакими средствами и фортелями. И эта его «прикладная механика» была безошибочна и всегда и всюду побѣдоносна. Слишкомъ тонко бывала она всегда обдумана.
Дама вся въ черномъ, съ двойной бѣлой вуалью, рѣшившаяся уже два раза побывать въ отелѣ у графа Загурскаго, съ опасностью быть узнанной, была баронесса Герцлихъ.
Напрасно попробовала бороться сама съ собой уже немолодая женщина, любившая въ первый разъ въ жизни. Натура и жажда неизвѣданнаго, желаннаго съ двадцати лѣтъ — взяли свое.
За всю свою жизнь она была окружена поклонниками, но въ средѣ ихъ ни разу не нашлось ни одного, для котораго стоило пожертвовать… если не своей репутаціей женщины безупречнаго поведенія, то своей душой, своими мечтами.
— Лучше ничего, чѣмъ это, — говорила она.
Послѣ стараго мужа, болѣзненнаго брюзги и безсмысленнаго ревнивца, отъ котораго она, наконецъ, ушла, судьба никого и ничего не послала ей. Явился Герцлихъ — тоже почти старикъ. Ей было тридцать лѣтъ, ему за пятьдесятъ, но онъ, женатый и почти разведенный, такъ же, какъ и она, изображалъ собой нѣчто, чѣмъ пренебрегать было нельзя. Онъ страстно, безумно полюбилъ ее, какъ еслибы ему было двадцать лѣтъ. Для него, женившагося когда-то по разсудку, ради связей, на дочери петербургскаго сановника, баронесса была первой встрѣчей, первой любовью. Вдобавокъ, при его огромномъ состояніи, его привязанность мѣняла совершенно положеніе соломенной вдовы съ двумя дѣтьми.
Баронъ Вертгеймъ посылалъ на воспитаніе дѣтей и на прожитокъ около трехъ тысячъ. Герцлихъ могъ дать — сколько баронесса захочетъ, безъ счету.
И тридцатилѣтняя Юлія Вертгеймъ, красивая женщина, на видь двадцати-трехъ или четырехъ лѣтъ, предпочла серьезную связь съ пожилымъ богачомъ — легкимъ и банальнымъ романамъ, которые напрашивались давно. Семь лѣтъ прожила она съ Герцлихомъ, и семь лѣтъ была ему вѣрна. Онъ ее обожалъ. Она его любила и уважала.
Теперь натура заговорила и взяла свое. Когда и какъ она рѣшилась на все, ради Загурскаго, она сама не знала. Было только ясно ей самой, что она его полюбила до потери разума, забвенія всего. Почему? За что? На это отвѣчать было трудно. Еслибы баронессѣ сказали, что она за свой поступокъ сложитъ голову на плаху, — она бы не остановилась. Быть можетъ, ихъ отношенія послѣднихъ трехъ лѣтъ сдѣлали все. Онъ былъ ея другомъ. Она была для него симпатичная женщина, которыхъ «очень» любятъ, но въ которыхъ влюбиться уже нельзя. Это дразнило ее. И вотъ вдругъ, нежданно… отъ ея одного слова все стало зависѣть… Все! Осуществленіе грезъ всей жизни и осуществленіе трехлѣтнихъ мечтаній о немъ, Загурскомъ. И она полюбила его со всѣмъ пыломъ юности… Онъ былъ для нея тѣмъ же, чѣмъ она была для Герцлиха. Когда графъ явился въ Люшонѣ, а затѣмъ въ Баньерѣ, и вдругъ заговорилъ иначе, — она начала съ подозрѣнія.
Сто разъ пришло ей на умъ, что это — лукавство, ложь, притворство… Это — ея милліонъ, подаренный мужемъ. Можетъ быть! но она не хотѣла и думать объ этомъ. А всему, что пѣлъ и напѣвалъ онъ — она хотѣла вѣрить. Обманъ? Что за дѣло! Вѣдь только его слова, его увѣренья и клятвы — обманъ. А все остальное — дѣйствительность. Но это паденіе? Да! Это — гнусное преступленіе предъ обожающимъ ее человѣкомъ?.. Да. Это можетъ изъ-за пустого случая повести къ катастрофѣ? Да…
И на все, на всѣ эти ужасные вопросы баронесса Юлія отвѣчала:- да!.. трепетно и безпомощно. Эми, конечно, не знала и не подозрѣвала ничего, но лукавая и пронырливая Кисъ-Кисъ слѣдила за матерью зорко съ самаго начала, и не скоро рѣшилась повѣрить очевидности. Еще въ Люшонѣ подслушавъ, однажды, разговоръ Загурскаго съ матерью, хитрая Кисъ-Кисъ сразу все поняла.
— Ай-ай-ай! — прошептала она себѣ самой:- quel infâme! Каковъ негодяй! Вѣдь это милліонъ барона Герцлиха заставилъ его запылать, а мама — по наивности — повѣритъ. Ай-ай-ай, что дѣлать? Помѣшать, или оставить?