И Кисъ-Кисъ рѣшила покуда не впутываться не въ свое дѣло, чтобы какъ-нибудь не прозѣвать чего-либо въ своемъ дѣлѣ, гораздо болѣе важномъ. А дѣло самой Кисъ-Кисъ шло блестящимъ образомъ.
Герцогъ Оканья исполнилъ обѣщаніе, данное въ Парижѣ, и присоединился къ нимъ въ Пиренеяхъ на все лѣто.
Здѣсь, въ Баньерѣ, герцогъ и Кисъ-Кисъ почти не разставались. Всякій день они верхомъ отправлялись въ окрестности; сначала дѣлали маленькія прогулки, не далѣе деревушки Астэ, или мѣстечекъ, лежащихъ по желѣзной дорогѣ на Тарбъ; но, затѣмъ, понемногу, они стали дѣлать болѣе дальнія прогулки. Баронесса разрѣшила маленькія экскурсіи уже не верхомъ, а въ экипажѣ, лишь бы только они возвращались къ вечеру.
Однако, однажды они не вернулись. Они отправились въ Лурдъ, конечно запоздали, и баронесса получила двѣ депеши: одну отъ дочери, другую отъ герцога, извѣщавшихъ, что они ночуютъ въ Лурдѣ въ разныхъ гостинницахъ, для большаго соблюденія приличія.
«Хотя, — прибавлялъ герцогъ въ своей депешѣ,- въ мои годы и при лѣтахъ mademoiselle Лины мы бы могли остановиться и въ одномъ отелѣ».
Баронесса была, очевидно, слишкомъ поглощена своимъ роковымъ положеніемъ, чтобы обращать достаточно вниманія на все, что творила ея дочь. Она въ буквальномъ смыслѣ потеряла разумъ и ходила какъ бы въ припадкѣ лунатизма.
Загурскій, знававшій «mille е tre», былъ все-таки если не увлеченъ, то тронутъ любовью этой женщины, — настолько была она беззавѣтно и безгранично увлечена. До обоготворенія его и забвенія всего, что не онъ.
— Это уже не осень, золотистая, теплая, тихая… — говорилъ онъ ей шутя. — Развѣ не въ Европѣ, а въ Сахарѣ…
Однако, изрѣдка баронесса замѣчала дочери по поводу герцога:
— Amuse-toi, Kiss-Kiss, mais prends garde.
— Oh, chère maman! Это не мнѣ надо говорить. Вотъ еслибы отецъ или мать герцога были живы, то хорошо бы сдѣлали, еслибы сказали ему теперь:- Amuse-toi, Feman, mais prends garde…
— Ты воображаешь, что онъ въ тебя влюбленъ?
— Не воображаю, а знаю и вижу.
— И настолько, что захочетъ жениться?
— Да. А если не захочетъ, то… можно будетъ заставить… Да, бѣдный Оканья! Il же conduit comme un enfant, ou un crétin. Это — поведеніе ребенка, нахала или дурака. Что онъ изъ трехъ, я не знаю. Да мнѣ это все равно. Лишь бы придти къ цѣли.
— Prends garde, Kiss! — смущалась баронесса.
— Y а le lui dire, à lui, maman! — усмѣхалась юная баролесса, цѣлуя мать. — Я не ты, меня не проведешь.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего… Но, серьезно говоря… prends garde à ton pauvre coeur, maman.
«Ахъ, еслибы только сердце! — мысленно восклицала баронесса. — До погубленнаго сердца никому дѣла нѣтъ, а до погубленной репутаціи всѣмъ-дѣло»…
Однако, на второй день послѣ пріѣзда Соколинскаго, баронесса повеселѣла, ожила, и прежде всего обратила вниманіе на тревогу, замѣченную въ любимицѣ. На усиленные разспросы баронессы, что съ ней приключилось послѣ бесѣды съ Соколинскимъ и зачѣмъ онъ пріѣхалъ вмѣсто дяди, Эми откровенно разсказала все. Баронесса была поражена извѣстіемъ о катастрофѣ и разореніи, но вмѣстѣ съ тѣмъ обрадована другимъ извѣстіемъ — о предложеніи князя.
— Тѣмъ лучше, — воскликнула она, — что все такъ сошлось, что обстоятельства заставляютъ васъ выйти за этого человѣка. Я никогда прежде не могла понять, почему вы, никого не любя, ему отказывали. Вы знаете, что я готова была всячески помочь вамъ по отношенію къ этому несчастному Френчу, и вы сами привели все въ бѣдѣ. Но все-таки теперь я скажу, какъ и прежде говорила: лучше выйти за Соколинскаго, за соотечественника, нежели за иностранца, хотя бы и за такого, какимъ былъ Френчъ.
— Я знаю, что онъ хорошій человѣкъ, — отвѣчала Эми:- добрый и честный, и вѣроятно любитъ меня, если такъ настойчиво хочетъ на мнѣ жениться. Съ его именемъ и состояніемъ ему легко вездѣ найти себѣ подругу жизни. Но поймите, баронесса, одно, простое, нѣчто самое простое: я не могу любить его… Я могла бы быть его другомъ, его сестрой, но женой…
Эми закрыла лицо руками и прибавила:
— Какъ это трудно! Въ немъ есть что-то для меня отталкивающее; онъ даже на мои глаза непохожъ на мужчину, онъ какая-то дама. Или добродушная, пожилая дѣвица. Я помню въ одной русской семьѣ женщину, которую звали Пелагеюшкой, дѣвицу лѣтъ тридцати-пяти, толстѣйшую и добрѣйшую, которую дѣти обожали. Ну, вотъ, даю вамъ честное слово, что этотъ, милый и добрый князь Георгій Ильичъ точь-въ-точь эта Пелагеюшка. Даже дядя со мной въ этомъ согласился.
Баронесса начала смѣяться, но лицо Эми было серьёзно и печально.
— Послушайте, Эми, я отвѣчу банальностью, но вѣдь многое, что пошло — правдиво и вѣрно. Я вамъ напомню пословицу: «стерпится — слюбится»! Я всю мою жизнь видѣла, насколько эта пословица часто оправдывается. Да, наконецъ, въ вашемъ положеніи другого исхода нѣтъ.