С тех пор Джозеф искал тропу к истинному знанию, перепробовав много проводников: от виски до лауданума. Лишь теперь, похоже, он нашёл нечто настоящее. Средство, способное не просто затуманить разум, вытащив из его глубин какой-то бред, но открыть истину. Совершенно особое снадобье, ничуть не похожее на любое их тех, с помощью которых ньюйоркцы бежали от реальности.
Ещё не поднявшись с постели, Джозеф начал записывать свой сон, как поступал всегда. Страницы потёртого блокнота густо покрывались неровными буквами: после пробуждения рука неизменно дрожала.
Перенеся на бумагу всё то, что запомнил из очередного видения, Смит должен был переключиться на дела насущные (работы хватало — семья жила непростым трудом), но вместо этого мысли оказались заняты чудесным снадобьем. Оно, к сожалению, заканчивалось.
Это было что-то вроде микстуры: её пили, как и проклятый лауданум. Хорошо, ведь курение опиума у Джозефа всегда вызывало отвращение, даже когда он активно его практиковал. То ли дело этот напиток: словно принял снотворное, отвар из душистых трав.
Работало снадобье необычным образом.
Никакого опьянения и никаких неприятных последствий после того, как действие заканчивалось. Микстура мягко погружала в сон, но главное — то, что принимающий снадобье после этого видел. Те сны невозможно было сравнить с любыми другими, они не являлись простым наваждением. Такое сновидение едва ли не реальнее событий наяву.
А Джозеф Смит от чудной микстуры получал даже больше: он видел вещи, о которых говорил ему Иисус. Правдивую картину прошлого. Истинную суть Евангелия.
Только ничего этого не будет, если не принять снадобье в очередной раз. А поскольку запасы почти исчерпаны…
— Ничего не поделаешь. — с досадой сказал Джозеф сам себе. — Опять идти к Хасану.
Хасан лишь представлялся таким именем (а иногда вовсе намекал, будто является самим Старцем Горы из легенд о хашишинах Аламута). Конечно, он не был никаким арабом — это Джозеф Смит прекрасно понимал. Сильнейший ирландский акцент Хасану никогда не удавалось полностью подавить, несмотря на все старания.
Что же до его якобы восточной внешности — на деле это был обыкновенный «чёрный ирландец», каких Джозеф видел достаточно. Когда-то такие уроженцы юго-запада Зелёного острова успешно выдавали себя за испанцев. А теперь, вот — за арабских мистиков…
Хотя мистиком Хасан действительно был. Его микстура — далеко не обычный наркотик. В ней крылось нечто иное…
***
Хасан жил на Литл-Уотер, в районе Пяти Улиц. Ещё не так давно это было вполне приличное место, если судить по рассказам старожилов — но с начала 1820-х район начал стремительно портиться. Этому способствовали две неукротимые стихии: болота, на которых построили район, и ирландцы.
Ещё поди скажи, что хуже! Да, Пять Улиц выросли на неудачно осушенной земле и неправильно сделанных насыпях, а потому к 1824 году многие дома здесь успели разрушиться, большинство прочих — покосились. Но нищие ирландские иммигранты, охотно заселявшие аварийные дома — напасть жуткая. Если ещё недавно один «кожаноголовый» (как районного стража порядка называли из-за смешного шлема) легко мог держать в узде местный криминалитет, то теперь власти практически умыли руки. Они предпочли не замечать творившееся на Пяти Улицах.
Солидные леди и джентльмены, уже считавшие себя коренными американцами, продавали дома и квартиры в этом районе. Попавшая в руки приезжих жилплощадь быстро превращалась в ночлежки, опиумные притоны, дешёвые бордели, а то и нечто похуже. Одна из таких некогда приличных квартир, брошенная испугавшимися уличных банд хозяевами, досталась Хасану.
Находилась она буквально в двух шагах от площади Парадиз, где улица Литл-Уотер пересекалась с Кросс, Энтони, Оранж и Малберри — того самого места, что дало название всему району. Второй этаж, окна прямо на сквер.
Дверь Джозефу открыл Коффи, на редкость жуткий тип. Огромный негр — это уже неприятно, но негр-альбинос — зрелище по-настоящему пугающее: африканские черты его абсолютно белого лица выглядели совершенно ненормально. Будто рукотворный монстр. Голем.
— Хасан дома?
— Хозяин ждёт.
«Коффи: как напиток, только пишется по-другому», так слуга мистика говорил о себе. Он лишь своё имя и умел написать или прочесть: не владел грамотой, но запомнил начертание символов. Альбинос проводил Джозефа вглубь грязной и полутёмной квартиры, едва не задевая головой потолок.