В квартире было холодно: ещё холоднее, чем дома у Смита. Хозяин, вероятно, этим хотел нагнать пущей таинственности — будто ему тепло вовсе не нужно. Надо признать: Коффи, хоть и должен был любить жару Африки, совсем не выглядел мерзнущим. Авось и правда какое-то колдовство?..
Хасан полулежал в кресле, по обыкновению облачённый в нелепые одежды, изображающие восточный костюм. Едва ли платье было аутентичнее самого ирландца, выдававшего себя за Старца Горы, но Джозеф плевать на это хотел. Главное-то в самом зелье.
— Пришёл за добавкой? Как вижу, ты распробовал снадобье.
— Оно указывает мне дорогу.
— Для этого оно и нужно.
Чудодейственная микстура стоила дорого. Куда дороже нескольких шариков курительного опиума или бутылки лауданума. Джозеф на неё тратил непозволительно много, а Хасан наверняка зарабатывал на таких любителях особых снов солидные деньги. Нью-Йорк 1824 года был полон наркоманов, но среди них лишь у Смита имелась особая цель.
— Я принёс деньги.
Это было важным уточнением: мистику Джозеф порядком задолжал. Но Хасан отмахнулся.
— Деньги не нужны. Оставь и долг, и плату за новую порцию себе.
— Вы больше мне не продадите?..
— Не продам. Вручу в обмен на одну услугу.
Смит оформил в голове согласие на сделку, ещё даже не услышав условий. Он слишком нуждался в том, чтобы увидеть продолжение истории Морония.
***
Ясное дело, услуга была не из законных: иначе Хасан не стал бы просить исполнить её одного из людей, попавшихся на крючок. В крайнем случае — всегда мог послать Коффи. Почему он этого не сделал? Наверное, потому что негр-альбинос был уж слишком приметным. А человек, которого предстояло навестить Джозефу — наверняка на стрёме. Кажется, именно так говорили ирландцы с Пяти Улиц: «на стрёме». Дурацкое выражение.
Того, с кем Хасан велел «поговорить», звали Генри О’Нил. Он жил на Малберри, буквально в четверти часа размеренной ходьбы от дома Хасана, также в пределах Пяти Улиц — но эту часть района держали не те банды, к которым был близок мистик.
Четверть часа тихим шагом, но каждая из этих минут вышла мучительной: капсюльный пистолет, который Хасан дал Джозефу, заметно оттягивал карман и ещё сильнее давил на совесть.
«Почему я?» — вопрошал он у араба-самозванца, узнав суть задания. «Потому что ты для этого подходишь». Почти так же говорил Иисус. В любом случае, Джозеф нуждался в снадобье и точно не смог бы получить его иным путём. А этот Генри…
«Он украл мой товар, и этот товар необходимо вернуть. Кроме того, я буду благодарен, если ты избавишь меня от дальнейших проблем с Генри. Раз и навсегда».
Хасан не сказал, что убивать вора обязательно. Но несколько раз аккуратно подчеркнул, что лучше это сделать. Джозеф никогда не убивал человека и сильно сомневался, что способен на такое. Впрочем, он ведь сомневался и в том, что сможет постичь истинную волю Господа. Сомнения — неизбежные камни под ногами на его пути.
— Кто там?
Генри О’Нил задал этот вопрос, но почему-то приоткрыл дверь сразу, не дожидаясь ответа. Смит действовал почти неосознанно: едва перед ним появилась узкая щель, в которую высунулось прыщавое лицо Генри, как в это самое лицо упёрся ствол пистолета. Джозеф, правда, забыл взвести курок — но перепуганный хозяин квартиры этого не заметил.
Как оказалось, всё делается просто: не слишком заковыристо бандитское ремесло. Понюхав ствол, Генри весьма охотно открыл дверь и исполнил все приказы Джозефа: от «не шуметь» до «встать вон туда».
— Послушай, Генри, ситуация нравится мне не больше твоего. Я не бандит и здесь не по своей воле. Просто скажи, где снадобье Хасана, и мы покончим с этим быстро.
Джозеф ещё не решил, станет ли он действительно убивать ирландца. Вид у Генри был весьма жалкий, и страх этому облику на пользу не шёл. Больше похож на нашкодившего мальчишку, чем на прожжённого ворюгу, каким описывал его Хасан.
— У меня его нет.
— Думаю, ты врёшь. Хасан говорит, что ты его обокрал.
— Обокрал, это правда.
Генри дрожащей рукой указал на грязное трюмо в углу комнаты.
— Вон там стоит склянка. Одна из того ящика, что я действительно упёр, сознаюсь в этом. Только в ней нет никакого снадобья.
— А что же там?
— Пёс его знает. Больше всего похоже на разбодяженное куриное дерьмо, вот. Матушка таким землю удобряла. И на вкус — точно дерьмо. А эффект от «товара» один: блевать хочется.