Странный, одно слово. Одевался он, словно американский вакьеро. Лопе постоянно забывал, как в Северной Америке называли погонщиков скота (когда те земли ещё пребывали под властью сынов и дочерей Божьих), так что применял испанское слово. Какие-то «коровьи мальчики», как-то так… Плотные штаны, кожаная безрукавка поверх рубахи, шейный платок и широкополая шляпа, бросающая тень на лицо. У Ролдана имелись револьверы чрезвычайно искусной работы, которыми он безумно гордился.
Вакьеро вечно нёс бред про лицо отца, про убийства сердцем и всё такое прочее. Одна отрада: как доходило до перестрелки — револьверы Ролдана всегда покидали кобуру первыми. И били врагов Господа без промаха.
— Зато я хорошо понимаю, о чём он говорит.
— Ну вот, ещё один голос со стороны нужника…
Теперь заговорил второй спутник Лопе. То был худощавый паренёк, при любой погоде одетый в длинное плотное пальто: будто ему всегда ни жарко, ни холодно. Ничего особенного нельзя было сказать о Захарии по внешности, кроме его очевидных корней — из народа, погубившего Христа.
— Я сам убиваю сердцем. — продолжал Захария. — Сердцем, полным боли от судьбы моего народа. И я помню лица всех своих отцов, избранных Богом и гонимых глупыми людьми. Я…
— Эту песню я тоже слышал сотню раз. Не начинай своё любимое дерьмо. А то подойду и заткну твою поганую глотку!
Ролдану всегда было плевать на грубость командира: он воспринимал это как данность. А вот ранимый Захария каждый раз вёл себя иначе. Как всегда, он направил в сторону Лопе две пустые чёрные глазницы: дульный срез своего обреза.
— Подойди. Видит сам Саваоф, Господь Воинств Израилевых: набью тебе полную задницу дроби.
Лопе сдвинул длинные волосы, прилипшие ко лбу, и широко развёл руки.
— Знаешь… давай, попробуй. Сколько мы работаем вместе, столько ты грозишься убить то меня, то этого юродивого. Валяй, жидовская морда! Сам знаешь, что меня давно ни свинец, ни сталь толком не берут. А что касается Ролдана — я вообще не уверен, что он человек.
Их загадочный соратник только пожал плечами. Он в очередной раз возился с револьвером, забросив на стол ноги, обутые в крепкие сапоги с каблуком и шпорами. Ролдану было плевать на ссоры, в которых каждый раз звучали одни и те же слова. Уже который год… чуть ли не через день одно и то же.
— Не стану поверять. — вдруг смягчился Захария. — На самом деле, в этом есть прелестная ирония. Кто защищает сынов и дочерей Господних на переднем рубеже, борясь с отвратительной нечистью? Один — подозреваю, бес из Преисподней. Другой — воскресший мертвец. И только один человек.
— Человеком ты себя называешь?
— А что?
— Ты же еврей. Выходит, среди нас ни одного человека.
— Пошёл в задницу, Лопе. Когда-нибудь я всё-таки тебя пристрелю. Просто не сегодня.
Перебранку прервал стук в дверь, которая еле держалась на петлях.
Не сговариваясь, не подавая друг другу никаких знаков, трое чужестранцев действовали чётко и слаженно, подобно даже не солдатам в строю — хорошим танцорам. Сей же миг Захария встал в угол за дверью, держа обрез наготове, а Ролдан отступил вглубь комнаты, страхуя Лопе.
Командир не спрашивал, кто там: он распахнул дверь, ткнул стучавшему стволом в лицо и грубо втащил его в комнату — едва убедившись, что визитёр одинок.
Тот ещё святоша, конечно… по виду — очередной бандит в рясе, но без подобных людей в дивном новом мире не обойтись.
— Какие вы тут расслабленные… — прохрипел священник.
— Да не особо.
— И хвала Господу, что так. На Эспаньоле хватает глупцов и бездельников — не хватало присылать других из Старого Света... Я так понимаю, ты — Лопе де Агирре?
— Он самый.
— А эти двое — Ролдан Дискено и Захария Коэн Моралес?
— Да.
— И который из них кто?
Лопе едва сдержался, чтобы не врезать гостю рукояткой. Ещё один болтун …
— А какая разница?
— Меня зовут Захария.
— А того, выходит, Ролдан?
— Нет, мать твою, дон Хуан Австрийский! Сказали же…
Лопе разжал пальцы, освободив визитёра. Тот вытер рукавом покрасневшее лицо, поправил одежду.
— Славно, славно. А меня величают Фернандо. Я к вам по делу. Пора идти.