— Вам меня не убить!.. — взвизгнул викарий, смешно размахивая руками.
— А тебя, говноеда, убивать никто и не собирается. Готовься к неблизкой дороге!
Вскоре Фернандо, закованного в кандалы, расписанные известными одному Захарии символами, уже волокли по улице. Он пытался сопротивляться, пусть без всякого толка: с Ролданом в силе викарию не тягаться. За ближайшим углом, неподалёку от здания трибунала Святой Инквизиции, эмиссары застали интересное зрелище.
А именно — Айялу, болтающегося в петле, ещё дёргающего ногами. Люди, вздёрнувшие его на первом попавшемся дереве, узнавались легко: тут половина носила пейсы. Похоже, что Мастема поделился информацией не только с Лопе и его коллегами.
Рав Шмуэль и Лопе де Агирре посмотрели друг на друга. Тут не требовалось озвучивать вопрос, всё и без слов совершенно понятно. Конкистадор только пожал плечами.
— Ну, это… мы все видели, что глава трибунала повесился. Не выдержал, так сказать, груза вины перед святой церковью и добрыми христианами. Всего хорошего!
***
Лопе полулежал в великолепном кожаном кресле — может, даже излишне мягком, буквально обнимающем, подобно нежной женщине. Он смотрел вверх, видя искусно украшенный потолок и огромную хрустальную люстру. Конкистадор поднёс с губам мундштук, затянулся. Вода в колбе забулькала, рот и горло наполнил ароматный дым. Не опиум, конечно, но пойдёт — тем более что лауданума, не указанного в меню, услужливый официант всё-таки плеснул. Для особых гостей он имелся.
Движение дирижабля над Атлантикой было таким плавным, что вовсе не ощущалось. Да уж, это не корабли с их мерзопакостной качкой… никогда Агирре не любил море. Цепеллины гораздо лучше. Конкистадор лениво повернул голову: в соседнем кресле Захария ворковал с двумя прелестными девицами. Узкие корсеты, кринолины, искусно уложенные волосы… хороши, чертовки!
— Учтите: мой друг-то иудейского племени! Если вы обрезы не любите, то…
— Лопе, шёл бы ты!..
— Ай, ладно… не мешаю.
Ролдана в роскошном зале не было. Он веселье совсем не любил, да и стоит кому-то присмотреть за Фернандо. Скрасить его горькое одиночество в клетке метр на метр, помещённой в багажное отделение… Хотя едва ли бывший викарий Дискено разговорит, никому это никогда не удавалось.
Иногда Лопе всё-таки нравилась служба инквизитора. Случаются приятные моменты… как этот шикарный дирижабль, следовавший из Нового Орлеана в Мадрид. Музыканты тут были, конечно, похуже римских — но вполне приличные. Скрипки и виолончели услаждали слух. Лопе прикрыл глаза. Он, чёрт возьми, всё это полностью заслужил.
— Повторить, сеньор?
— А?
Над конкистадором навис прилизанный официант.
— А… абсента, пожалуй. И кальянщика позови, будь добр! Догорает…
Надо расслабиться. А то как прибудут — отдыха, скорее всего, не жди. Работы у инквизиторов в дивном новом мире всегда хватало.
Мертвецы православные
Жизнь у Сеслава, сколько Христу-Господу ни молись, давно уж не складывалась: а по правде сказать, так под откос пошла — хоть ложись да помирай.
Когда-то было иное время: служил Сеслав дружинником князю, на полях ратных с ним стоял плечом к плечу и в полюдье ходил от его светлого имени. Видать, с тех походов что-то в судьбе и сломалось: когда приходишь к людям за данью, всякое случается. С кого взять нечего — от недоброго года, набегов вражеских или просто по бедности; но брать-то надо, таков уклад жизни. А кто как сыр в масле катается, да только платить князю по-хорошему не желает.
Словом, разные истории выходили на той службе, и многие Сеславу не то что рассказывать кому — даже вспоминать не хотелось.
Только дружинником он давно уж не был и в город сделался не вхож: потому как старый князь хворал-хворал, да и повелел долго жить, а у брата его — свои дружинники. Не ладили братья сызмальства; а как старшего не стало, так умные люди из его приближённых сразу подались кто куда. От греха подальше. Что с менее умными сделалось, Сеслав понятия не имел. Но догадывался, что ничего хорошего.
На пятом десятке лет всё, что у Сеслава осталось — шрамы на теле и душе да больная нога. Летом и зимой она беспокоила не сильно, но по весне и осенью — хоть вешайся, иной раз и ходить-то толком делалось невозможно.
Раз не в городе свой век доживать, а к другому князю проситься здоровья уже нету — значит, надо идти в деревню. В каком-нибудь чужом селении Сеслав точно никому нужен не был. Ремесла он толком не знал, кроме военного, потому как с младых ногтей только обращению с оружием и обучался. И характер нажил не из приятных. Выходит, пора к отчему порогу.