Но и в родной деревне Сеславу не обрадовались, а причина была всё та же: прошлое его подле князя, который не у всех любовь снискал. Земляка не прогнали, конечно — но и с распростёртыми объятьями, хлебом-солью никто старого воина не встречал. Тем более что родных давно не осталось: сестрица старшая, как выяснилось по прибытии, год назад померла, а прочие и того раньше Богу души отдали. Дома отцовского тоже нет: сгорел.
— Ну и что ж мне теперь поделать? Я вам, люди добрые, пусть не родной — но и не чужой. Креста на вас нету, что ли?
— Крест носим, в Господа веруем. А чего с тобой, неродным, делать…
Вроде и прогнать Сеслава людям добрым было жалко, но жить с ним рядом никому особенно не хотелось. В результате поселился старый дружинник на отшибе, откуда деревню еле разглядишь: в старом доме с убогим подворьем, чьих хозяев пару зим назад забрала какая-то лютая хворь. Понятно, что никому такой дом не нужен. А Сеславу что? Стрел по молодости не боялся, грудь и грудь с ворогом сходиться — тоже, а хворь ему всяко не страшнее степняка или варяга. Выбирать всё равно оказалось не из чего.
Несмотря на больную ногу, хозяйство Сеслав наладил. В обмен на доброго коня — какой-никакой скотиной обзавёлся. Подворье его прямо у опушки леса стояло, да и река недалече; рыбачить дело нехитрое, к охоте быстро привык. Уж чему-чему, а стрельбе из лука Сеслава учить было не нужно, и прыткость в ногах этому ремеслу не требуется. С посевами только складывалось скверно. Но с Божьей помощью Сеслав дважды перезимовал. После чего понял: голодной смертью точно не помрёт, пока ходить может.
Деревенские нового соседа сторонились. Всё шептались, никак винили бывшего дружинника в чёрных делах князя: будто Сеслав при нём человеком был не подневольным. А на третий год задумал Сеслав свататься к одной деревенской девице — уж точно не завидной невесте, но бобылем жить тяжело.
Да и как-то бессмысленно.
Сватовство, как ожидать и следовало, не сложилось. Глупость, конечно: что же, лучше дочке Ивана до старости в девках ходить? Притом Сеслав-то пусть не красный молодец уже, хромой — но мужик ещё по-своему видный. Всё ж ответ ему был простой:
— Шёл бы ты, Сеслав, на… на отшиб к себе. И добрым людям тут не докучал. Слава у тебя дурная, в бане не соскоблишь её.
Плюнул Сеслав, да и пошёл куда послали — дальше жить тем укладом, коим уже попривыкнуть успел. Так и дожил до Семика — или Троицы Умерших, как ещё в народе этот день кличут. Тогда-то всё и началось…
***
Это зимой человек всё больше у печи греется: весной, летом и осенью работы — хоть отбавляй, а хромому любое дело — что здоровому два. Но Сеслав не жаловался. Характер не тот, да и некому было сетовать, если бы захотелось. Редко с ним кто говорил не по делу. Да и по делу нечасто: обменял плоды охотничьего промысла на насущное — и хорош. Иди восвояси…
На Семик девушки по полям гуляют, чтобы урожай был добрым. Кому кумление, кому — гадать, а кому поминать умерших дурной смертью. Словом, каждому занятие находится по душе: если, конечно, ты не на отшибе живёшь, от всего белого света подальше.
Сеславу, ясно дело, не до таких глупостей было. Пошёл он тем днём в лес: силки поставить, а может и подстрелить дичь какую — на то лук с собой взял и стрел колчан. Но не довелось поохотиться.
Перебирался Сеслав в лесу через речку: можно было до брода дойти, но туда далече. Нога-то не болела пока, вот охотник и рассудил: коли хромая слушается, проще по поваленному дереву на тот берег перебраться. Но не перебрался. Подвела нога всё-таки, поскользнулся он да в воду и упал. А там ногу совсем свело, так что почувствовал: тонет. Вроде и неглубокая речка, но до дна не достать, и бежит она быстро.
Помирать таким образом глупо вышло бы, и Сеслав решил повременить с тем, чтобы отдавать Богу душу. Уж как мог, старался выплыть — даром что нога не слушается, а и со здоровой плавать умел плохо. Помог бы кто: но тут уж кричи, не кричи… на Семик обыкновенно боятся люди к воде ходить. Говорят в народе, будто злые духи воды и леса в это время являются.
Вот и положение… день ясный, солнце светит, яркими бликами на воде играет; на ветвях птицы лесные поют, речка журчит весело — что девичья песня. А в той реке человек погибает, и помочь ему решительно некому. Разве что через год помянут, вместе с другими, чтобы душа покой обрела — а иной помощи не дождёшься.