Несомненно, это были самые разумные слова, которые только и можно было произнести в сложившейся ситуации. Здесь должен я признать, что сам испытывал жгучее желание скрыться, не рискуя подставиться под клинок или пулю. Но где же истинному музыканту черпать вдохновение и темы для своих песен, как не в таком месте? Не в такой момент?
Первым на речь Билла отозвался чернокожий, всё так же сидевший за стойкой. Он взмахнул рукой, в которой держал тлеющую сигару, и выкрикнул:
— Нет! Не уйду, и мою женщину вы не прогоните: она желает танцевать! Я же хочу крепко выпить, и никому не позволю мне указывать, какой тост произносить при этом. Мне здесь выказывают неуважение, и имейте в виду: терпение уже заканчивается!
Бешеный Бык Гальярдо всегда легко выходил из себя. А сейчас его выдержку испытывали сразу трое: и дерзкая ирландка, и вознамерившийся потягаться авторитетом Пит Джонсон, и пытающийся распорядиться от имени хозяина заведения Билл. Глаза мексиканца налились кровью. В этот момент мне стало совершенно ясно, что миром дело не разрешится — а повинен в этом окажется именно Гальярдо.
— Идите-ка вы все в задницу! И ты, Пит Джонсон — я уважаю тебя, но охотно пошлю в самую тёмную дыру, если взялся учить жизни. И ты, Билл Моррис — тебя-то Бешеный Бык ценит не больше, чем кучу дерьма перед входом в ваше драгоценное заведение! И особенно ты, черножопый maricon!
Гальярдо обернулся в сторону гаитянца. Тот слез со стула, невозмутимо водрузив обратно на голову высокий цилиндр, поправил на себе дорогой костюм. У него и палец не дрогнул: негр стоял, вытянувшись во весь свой солидный рост, гордо задрав подбородок. Вокруг него образовалась пустота — люди отступили.
— Так значит, Рамон Гальярдо, ты послал меня в задницу?
— Именно туда, chungo: в ту самую грязную жопу гаитянской puta, из которой ты вылез. Ты, сука, даже не понял, с кем имеешь дело — я это простил приезжему, но поначалу. Спрячься под стойку Чичо и не смей больше вякнуть ни слова: иначе, клянусь матерью Господа, я сию секунду пошлю тебя не задницу, а в Ад!
Все притихли пуще прежнего. В нижнем зале «Дома восходящего солнца» сделалось так беззвучно, что скрип половиц под изысканными ботинками чёрного гостя больно резал ухо. Он размеренно сделал несколько шагов вперёд, широко разведя руки — явно приглашая мексиканца подойти.
— Имя твоего бога на меня не производит впечатления. Что же до этой глупой угрозы — подойди и попробуй отправить меня в Ад. В каком-то смысле я как раз оттуда… и тебе, бандиту, стоило бы проявить уважение. Я простил дерзость глупым людям, но… как и ты — поначалу.
А едва стих его голос, как свои слова произнесла Бриджит — всё это время в гордой позе стоявшая посреди всей сцены. Она резко сдула выбившуюся из причёски прядь, упавшую на лицо, и своим волнительно хрипловатым голосом заговорила с прежней наглостью:
— Ты, тупой мексиканский cojudo, сам не понял, с кем имеешь дело. Спроси-ка имя моего мужа — настоящее имя, а не то, которым он скромно представился. Пока ещё не поздно, спроси!
Бешеный Бык ничего не стал спрашивать. Хоть это был знатный верзила, но очень проворный. Я не успел и моргнуть, как сверкнуло лезвие, и он вонзил длинный нож в грудь Бриджит.
1851 год: в баре El Baron
Мистер Рэнквист оторвал грифель от бумаги.
— Так что же… мексиканец убил эту женщину?
Дядюшка Чичо как раз успел справиться со своими делами за стойкой и вернулся к столу. Посему Хулио пришлось ответить на этот вопрос только улыбкой — слова же произнёс пожилой бармен.
— Он сам так и думал. Я прекрасно видел его удар: умелое движение, лучший тореро не заколет быка ловчее. Только толку? Я уже догадался к тому времени, кто почтил «Дом восходящего солнца» визитом. А ты, мистер Рэнквист, нет? Ну так слушай: расскажу.
1822 год: рассказ дядюшки Чичо
Ладно уж, польстил старик Чичо себе… не догадался. Негр сам назвал мне своё имя: в то время, когда перебранка между Гальярдо и Питом Джонсоном едва началась, а Билл направился к ним от стойки.
Спокоен был гаитянец. Не волновался ни о собственной судьбе — а она ведь уже на волоске висела. Ни о своей женщине, которой тоже ничего хорошего не сулила ситуация. Кабы не похуже с ней могло всё выйти, чем с самим чернокожим…
Его здоровенная сигара и на четверть не сгорела. Он попросил ещё выпивки, и я спокойно налил: это ведь была моя работа. Что бы ни происходило в заведении, бармен обязан наливать — пока не придёт пора прятаться под стойку.