Джузеппе подумалось: видать, далеко не с ним одним приезжая цыганка сошлась в этом городке. Но он и не строил иллюзий о моральном облике Мари; пусть повод пустяшный, однако драться итальянец был готов в большей степени, нежели уйти.
Родомонте усердно внушал юноше, что именно так стоит жить: спеши навстречу смерти, пока другой храбрец не занял твоё место! До сих пор Джузеппе плохо понимал его наставления, а может быть, просто не мог их принять. Но теперь, совершенно неожиданно, всё сделалось для него таким же прозрачным, как воды Неаполитанского залива.
***
Отец Паоло споро преодолел то небольшое расстояние, что отделяло его церковь от побережья. Всего-то несколько поворотов по узким улочкам Ланченцо, которые были столь сонными под жарким дневным солнцем — и так оживлялись в ночи. Как раз в это время Джузеппе и Иаго затевали свою схватку; Паоло об этом, разумеется, не знал — даже не был знаком с обоими.
В вечернее разгулье затянуло и самых простых местных жителей, и людей благородных кровей, и прибывших в городок солдат: всякие барьеры между людьми, которые прилично уважать при свете дня, ночью теряют смысл. Повсюду звучала музыка, а многоголосье уже никак нельзя было назвать трезвым. По пути и самому Паоло несколько раз протягивали выпивку: все предложения от отверг, благословляя добрых граждан крестным знамением.
Сейчас ему было совершенно не до того. Священник стремился скорее добраться до набережной, всё более ясно ощущая тревогу. Видение, явившееся ему на колокольне, оказалось мимолётным — но священник всё укреплялся во мнении, что дело не в помутнении рассудка.
Нечто страшное приближалось к Ланченцо, в этом он был уверен.
Возможно, корабль-умертвие стал своеобразным предзнаменованием мусульманской атаки, ниспосланным Паоло? Но в такую лунную ночь вражеская эскадра никак не могла подойти к берегу незамеченной. Сколько бы жители Ланченцо ни веселились летними вечерами, стража-то сохраняла должную бдительность: ещё буквально вчера времена были военными, а уж берберы с османами угрожали итальянскому побережью постоянно...
Господу ни к чему обращаться к жителям через священника, чтобы предупредить о такой опасности. Дело в ином? Паоло перестал задаваться этими вопросами, едва морская набережная открылась перед ним.
Народу здесь было полно: и извечный портовый люд, и случайные зеваки, и стража. Но стояла необыкновенная тишина, никто из собравшихся не издавал ни звука. Очевидцы картины, развернувшейся в порту Ланченцо, совершенно оцепенели. Паоло не видел лиц, обращённых к заливу, но мог догадаться, каково их выражение.
Сквозь неплотную толпу были хорошо видны разрезающие водную гладь пирсы, полная луна заливала светом множество небольших судов, пришвартованных к причалам. Это был прекрасный вид, вполне достойный кисти модного художника — но то, что виднелось выше мачт рыбацких лодок и ниже луны, выглядело безобразным пятном на холсте.
Мёртвый парусник загромождал собой открывающуюся перед взором картину. Он не то теперь казался гораздо больше, чем прежде — не то Паоло со своей колокольни неверно оценил размеры судна. Исполинский корабль превосходил размерами любой венецианский галеас, и уже только поэтому казался бы совершенно фантастичным. Но луна позволяла рассмотреть и всё прочее.
Над гаванью возвышалось полусгнившее судно, густо облепленное ракушками — будто оно долго пролежало на дне. Обнажённый тут и там остров придавал ему сходство с разлагающимся трупом, рёбра которого показались наружу. Гнилые паруса обвисли, а сохранившиеся орудийные порты выглядели как омерзительные отверстия, проделанные в теле паразитами. Ни на палубе, ни на готовых рассыпаться мачтах не было ни души.
Священник только теперь понял, сколь верна мысль, пришедшая ему в голову ранее. Корабль-труп, именно так, точнее сказать невозможно. Не покинутый командой в океане, не поднятый с морского дна: именно умерший ранее и обратившийся в нежить теперь. Словно когда-то был живым.
Парусник-умертвие продолжал неспешно двигаться, не нуждаясь в помощи ветра; вскоре отец Паоло смог прочесть его название. Золотистые буквы, никаким тленом и порчей не тронутые, ярко горели на почерневшем борту. Этот свет не был отражением ночного светила или огней порта: он шёл изнутри.
«Персефона». Именно это слово, написанное знакомым ему греческим алфавитом, прочёл Паоло.