Оставалось только проверить. Паоло взялся за длинную палку, на которую был насажен тлеющий фитиль; Джузеппе он знаком велел отойти в сторону.
— Этот выстрел я произвожу во имя святого Иакова Зеведеева, самого Сантьяго Мавроборца! Как направил он против сарацин копья добрых христиан под Клавихо, так пусть направит своею рукой и это ядро! Пускай не я, грешник, но сам Господь поразит нечистый корабль и изгонит Дьявола прочь из Ланченцо!
Перекрестившись, отец Паоло привычно опустил фитиль к затравочному отверстию. Маленький огонёк в нём, такое милое уху старого пушкаря шипение добротного пороха и…
Грохот выстрела раскатился над прибрежным городком, словно гневный голос свыше; яркая вспышка на миг ослепила четверых людей, что глядели с колокольни на залив. В тёмной южной ночи этот выстрел легко могли заметить издалека, за многие лиги.
Слышал ли Паоло, перековавшийся в священники наёмный артиллерист, когда-либо более приятный звук, чем треск гнилого дерева «Персефоны»? Чем безумный крик женщины в красном саване, пронзительный и отчаянный, поднявший высокие волны вокруг корабля?
Пожалуй, нет. Собственный богатый опыт или милостивая помощь свыше тому залог, но Паоло послал ядро точно в цель.
Иаго выразил свою бурную радость грязнейшим ругательством: а лучших слов, наверное, и нельзя было подобрать. Джузеппе крепко обнял Изабеллу — не задумавшись об уместности подобного жеста, просто по искреннему порыву души.
И корабль ещё не исчез, и осаждающие церковь мертвецы ещё не начали отступать, и избиение в городе пока не прекратилось. Но отец Паоло в этот момент обрёл абсолютную уверенность: их план сработает. Потому что такой меткий выстрел просто не мог оказаться обыкновенной удачей. Нет, в нём было нечто куда большее.
Ночь над Ланченцо достигла своего самого тёмного часа. Но самый тёмный час — перед рассветом.
Законы геометрии
«Если вы возьмете десяток любых домов, которые были построены до 1700 года и впоследствии никуда не перевозились, то готов поклясться, что в подвалах восьми из них я отыщу что-нибудь пикантное: во всяком случае, такое, что заслуживало бы самого пристального внимания»
Г.Ф. Лавкрафт, 1926 год
***
Из ненаписанного дневника
Я полагаю вполне допустимым предположить, что каждый из живущих или когда-либо живших хотя бы изредка (по меньшей мере несколько раз на протяжении жизни) погружался в размышления о том, где и при каких обстоятельствах он скончается. То могли быть как мрачные думы, исполненные суеверного ужаса перед смертью и тем, что ожидает нас после неё, так и лишённые всякого мистического волнения упражнения для пытливого ума.
Безусловно, и я сам не раз размышлял на эту тему, всякий раз находя сравнительно приемлемые варианты: по меньшей мере не внушавшие тоски или ужаса, а скорее даже некоторым образом тешившие самолюбие. Я определённо никогда не допускал мысли, что умру в тесноте захламлённого помещения, напоминающего чердак, да ещё расположенного в таком месте — причём пребывая в столь странном и отвратительном состоянии, каковое давно уже стало мне привычным.
Тем не менее вынужден признать: я вполне отдаю себе отчёт в том, что цепь невероятных событий, приведших к такой жалкой кончине, преимущественно состоит из мною же выкованных звеньев. И я был бы рад записать историю своей жизни, имей технически такую возможность. К сожалению, мне мешает не только отсутствие в этом проклятом месте пера, чернил и бумаги, но также более существенные факторы, которые стали бы для вас абсолютно очевидны, взгляни вы на меня сейчас.
Перед лицом смерти, затхлое дыхание которой уже явственно ощущается, могу лишь выразить робкую надежду: возможно, до сих пор столь яркие в моей памяти события (а ведь с тех пор прошло много лет) опишут другие их участники. Вне всяких сомнений, таковые авторы, если они найдутся, выразят в своих произведениях самое нелестное мнение обо мне. И это, если постараться взглянуть на ситуацию объективно, будет довольно справедливо.
Возможно, нынешняя моя внешность некоторым образом отражает заключённое в бренной телесной оболочке содержание?..
I
Пабло Руис был мужчиной уже немолодым, но весьма физическим крепким, и кулак его по-прежнему напоминал пушечное ядро. Когда этот кулак с размаху ударил по столешнице — вздрогнул, затрещал и задребезжал весь большой дом. Слуга ворвался в комнату сию же секунду, будто ошпаренный.