Вот в один прекрасный день я и полез. Специально пришел к опоре один, без приятелей и даже без Сережки, чтобы, если передумаю, не засмеяли. Страшно было с самого начала. Скобы казались хлипкими и ненадежными. Руки и ноги дрожали. Странное дело, страх не принуждал меня спускаться, а, наоборот, гнал вверх. Примерно на середине пути я уже понял, что спуститься не смогу, но продолжал подниматься все выше и выше. Не помню, как я добрался до верхней площадки. Она была совсем маленькой, может, полтора на полтора метра. С проволочным ограждением и решетчатым полом. К ограждению я не приближался, даже на коленки встать было страшно, я распластался на решетчатом полу, вцепился в него руками и даже, по-моему, зубами, потому что запомнился привкус ржавого железа во рту. Опора сильно раскачивалась от ветра, и площадка ходила ходуном. Я лежал, смотрел сквозь прутья решетки пола на далекую землю и ждал, когда опора рухнет. В том, что это произойдет, я не сомневался. Лежал, поскуливал, вспоминал папу, маму и бабушку, в какой-то момент подумал: обидно помирать, так и не увидев моря. Собрался с силами, приподнялся на корточки и взглянул на горизонт. Я увидел зеленую тайгу, снежные вершины Саян, а еще дальше что-то огромное и синее. Вот оно, море, решил я. И мне стало чуточку легче. Бабушкина деревня располагалась в двух часах езды от Иркутска. До ближайшего моря — Японского — пять тысяч километров. Как я мог его увидеть, ума не приложу, но увидел. После этого снова лег на пол и стал ждать обрушения мачты.
В деревне хватились меня быстро. Бабушке доложили, что я пошел на речку. Она подняла на ноги соседей, обшарили весь берег, все, у кого были лодки, шестами прощупывали затоны и омуты, на мотоциклах помчались к дальней плотине вылавливать тело. Только к вечеру, когда уже начало темнеть, кто-то догадался задрать голову и посмотреть на верхушку опоры.
В результате долгого лежания на верхотуре со мной случились две неприятности: я описался и онемел. То есть в буквальном смысле, разучился разговаривать, молчал несколько дней, пока меня не свозили в соседнюю деревню к бабке, которая лечила заговорами. Ну и, разумеется, меня выпороли. Но лишь после того, как убедились, что речь и разум ко мне полностью вернулись.
Неожиданным образом эта история напомнила о себе спустя пятнадцать лет, когда я оказался в море, ради которого и полез на злополучную опору. Площадка на траулере оказалась очень похожей на ту самую, на опоре. Похожие размеры, такой же решетчатый пол. Там сквозь прутья пола была видна раскачивающаяся далекая земля, здесь — близкие волны, под которыми — бездна. Когда я вступил на эту площадку в первый раз, во время первой станции, я даже почувствовал во рту тот самый привкус ржавого железа.
Мне удалось побороть в себе страх во время первой станции и потом, во время последующих. Но в тот раз страх оказался сильнее.
Валерий Николаевич, как обычно, вывел стрелу лебедки за борт, опустил трос с грузом на нужную глубину и скомандовал мне: «Давай первый!». Прижимая батометр левой рукой к груди, я ступил на площадку и вдруг понял, что не могу оторвать правую руку от поручня. В сознании будто заработал киноаппарат, я увидел картинку, как на экране. Вот отпускаю поручень, делаю шаг вперед, теряю равновесие, падаю в воду и тону. Непременно тону. Выплыть невозможно. «Костя! Не спи!» — крикнул Валерий Николаевич. Я не спал. Если бы я спал! Как зачарованный, смотрел я на гладкие маслянистые волны прямо подо мной, совсем близко. Казалось, что эта утлая площадочка с решетчатым полом парила над водой совершенно отдельно от остального судна, и все, что ее связывало с траулером — моя правая рука, сведенная судорогой страха. Стоит отпустить руку, и я ухну в эти близкие волны, которые поглотят меня, как выброшенный за борт мусор.
— Что с тобой? — подошел Валерий Николаевич.
Холодный батометр больно уперся в бедро, но я еще сильнее прижал его к себе и старался не смотреть на Прибылова. Ему пришлось приложить усилие, чтобы взять у меня батометр. Он мягко отодвинул меня в сторону, вступил на площадку и закрепил прибор на тросе.
— Иди к лебедке, я буду вешать!
Я послушно пошел к посту управления лебедкой.
— Горизонт восемьдесят! — крикнул Прибылов.
Я дернул ручку контроллера, на счетчике побежали цифры. Слишком быстро побежали. Пока я пытался сосредоточиться на их значении, проскочил нужную глубину. Рванул ручку обратно, лебедка жалобно взвизгнула.