Я сидел за столом вместе с матросами палубной команды.
Рафик Попян, маленький рыжий бородатый матрос, поставил перед собой тарелку, несколько раз повернул ее, потом отнял руки и любовно посмотрел на ежики. Я про себя называл Попяна Конопатчиком, читал, что у ганзейских моряков это было что-то вроде корабельного домового. Попян-Конопатчик взял в руки кусок хлеба, медленно размял его пальцами, как разминают сигарету, посыпал солью и внимательно осмотрел. «Пищу надо кушать сперва глазами, — говорил он. — Чтобы желудок хорошенько приготовился».
— Слушай, Рафик, — сказал матрос Василенко, который за это время уже успел съесть свою порцию. — А почему летучие голландцы бывают, а летучих армян нету?
— А я кто? — быстро ответил Попян. — Сначала подумай, потом спрашивай.
— Так ты, значит, нечистая сила?
— Зачем нечистая? — сказал Попян, отделив вилкой маленький кусок ежика и отправив его в рот. — Так, кое-что умею. Хочешь, фокус покажу?
Попян посмотрел на часы.
— Я сейчас скажу «раз, два, три», и в столовую войдет старший помощник. Подойдет к раздаче и скажет: «Шутов, а Шутов, почему опять ежики?», а Шутов ему скажет: «Потому что, ара, у меня на складе только мясо, рис и макароны остались». А старпом ему скажет: «Почему рыбу не готовишь, слушай? У нас в прилове каждый день что-то есть, окунь-мокунь, крабы-мабы.» А Шутов ему ответит: «Какой окунь-мокунь, ара? Что в накладных есть, то и готовлю.» Не веришь? Смотри.
Попян снова посмотрел на часы, съел еще кусок ежика и медленно отсчитал.
— Раз, два, три! В столовую вошел старший помощник капитана Кислин, полный белокожий человек в очках. Близоруко щурясь, Кислин осмотрел обедающих, пожелал всем приятного аппетита и подошел к раздаче.
— Шутов! — сказал он, беря тарелку. — Почему опять ежики?
— А вы что хотели, бланманже? — огрызнулся кок из глубины камбуза. — У меня на складе только мясо, рис и макароны.
— У нас в прилове рыба попадается. Морской окунь — отличный питательный продукт. Можно пожарить, можно запечь.
— Я обязан готовить только то, что есть в накладных, — отпарировал кок.
— Грамотные все, — раздраженно буркнул Кислин. — А почему у вас колпак несвежий? Стирать надо спецодежду, Шутов.
— Я стираю. В морской воде не отстирывается, пресной вы не даете.
— Черт-те что! — старпом брезгливо взглянул на свою тарелку. — Положи-ка еще парочку, что ли.
2
Волны прибоя зарождались у самого горизонта. Они катились медленно, ровными белыми рядами, набирая силу, будто задумали перемахнуть приближающийся берег и катиться так дальше, еще тысячу миль. В кипучей схватке с прибрежными камнями волны теряли всю свою мощь, становились маленькими, ручными, как щенки; лизнув пенным языком песок Пляжа, они игриво отбегали назад.
Пляжем мы называли каменистую косу с островками серого песка, которая протянулась вдоль берега на два километра. Во время прилива коса становилась совсем узкой, не больше полутора сотен метров, и тогда на Пляже, зажатом между кромкой прибоя и заросшим кустарником обрывом, становилось тревожно и неуютно, особенно в ветреную погоду. В отлив океан отступал, оставляя влажные россыпи камней, похожих на разрушенные города.
Наверху к обрыву почти вплотную подступал лес, а дальше были горы. Кордильеры. Мы видели только их вершины, почти всегда скрытые облаками. С севера и с юга коса упиралась в две высокие скалы, которые мы прозвали Колокольнями. На севере — Большая Колокольня, на юге — Малая. Под Большой Колокольней рыбаки из Деревни хранили свои лодки. Рыбаки уходили в море затемно и возвращались с уловом часов в восемь утра. Наши соседи по Пляжу, чайки, в это время поднимали суетливый гвалт, так что мы просыпались без всяких будильников. Рыбаки разгружали корзины с рыбой, вытаскивали лодки на берег и уходили в Деревню. После этого Пляж весь день оставался безлюдным. Если, конечно, не считать нас — старшего механика Драпеко, которого мы звали Дедом, Ваню Шутова и меня, аварийную команду «Эклиптики». Сама «Эклиптика» громоздилась тут же, на мелководье, неловко завалившись на бок и обнажив свое истерзанное брюхо.
В море, сидя в своей тесной каюте, я привык думать о нашем траулере как о жалкой скорлупке, болтающейся по волнам. Теперь эта «скорлупка» занимала собой почти всю южную оконечность Пляжа. Сломанная мачта упиралась в Малую Колокольню, напоминая, как нам всем повезло. Если бы траулер выбросило на десяток метров правее, на скалу, караулить было бы нечего. И некому.