— А почему тебя так это заинтересовало? — спросила Анна.
Прежде, чем я успел ответить, со стороны Пляжа раздался странный звук. В первое мгновение мне показалось, что это был звук мотора катера Камачо, но только гораздо мощнее.
— Это «Эклиптика»! — осенило меня. — Дед запустил двигатель «Эклиптики»!
Мы побежали вниз. На Пляже у разоренного праздничного стола мы застали возбужденную толпу деревенских жителей, окруживших Манкевича и Ивана. Манкевич выглядел явно обескураженно, а Иван торжествующе хохотал. Заметив меня, он кинулся навстречу.
— Завелась, зараза, так ее растак! — орал он. — Сейчас мы им покажем!
— Что происходит? — не понял я.
Иван орал, как сумасшедший, он был пьян и не хотел ничего соображать.
Пришлось тряхануть его хорошенько.
— Вот он, вот этот! — Иван указал пальцем на Манкевича, — он сказал, что нам слабо будет снять траулер с камней. Нам! Слабо! Нааам! — Иван с трудом удержался на ногах. — А Дед сказал, что неслабо. Сейчас снимем. Элементарно!
— Дед напился! — догадался я.
— Неееет, — замотал головой Иван и повис на моих руках.
В это мгновение «Эклиптика» дернулась всем корпусом, раздался скрежет, и траулер начал заваливаться на бок. Куски самодельного понтона начали разлетаться в разные стороны, выдавливаемые из воды гигантской массой траулера. Индейцы завопили от ужаса и в страхе попадали на песок. Из трубы траулера вырвался клуб черного дыма, двигатель взревел и заглох. Скрежет прекратился. Траулер, окутанный дымом, застыл в том самом положении, в котором он находился до начала строительства понтона.
— Пожар! — заорал мгновенно протрезвевший Иван. — Дед! Надо его вытаскивать!
Мы кинулись в воду, по остаткам понтона вскарабкались на борт. Из распахнутой двери машинного отделения валил дым, и сильно воняло соляркой.
— Дед! — заорал Иван в дверь. — Дед!
Он рванулся, чтобы спуститься вниз.
— Куда ты? Задохнешься! — я едва успел удержать его.
— Дееед!!! — взвыл Иван.
— Здесь я, — раздался едва слышный голос сверху. Черный от солярки и копоти старший механик висел, уцепившись, как обезьяна, за скобу надстройки.
На следующее утро пошел дождь. Он уже много дней поливал окрестные горы и вот, наконец, спустился к нам. Из-за дождя первый день нового 1992 года выдался безрадостным. Болела голова, брюзжал Иван, страдающий после вчерашнего, даже океан шумел раздраженно, прибой обрушивался на прибережные камни с глухим стоном.
К девяти часам, как обычно, на Пляже появилась группа наших деревенских помощников. Они столпились у завалившейся набок «Эклиптики», тихо переговаривались друг с другом и ждали, когда появится Дед. Старший механик, ночевавший на траулере, все не появлялся.
Иван высунул голову из палатки и крикнул:
— Эй, амигос! Но трабахо. Выходной! Завтра приходите! Маньяна!
«Амигос» замялись, и уходить не торопились. — Выходной, говорю! — выкрикнул Иван. — Сиеста! Чао! До завтра!
Помощники побрели восвояси.
Шутов снова принялся стонать. — Все на мне! — произнес он, сжимая больную голову. — По-испански говори, работниками командуй, еще и обед готовь.
— А почему Дед-то не появляется? — удивился я.
— Известно почему! Стыдно за вчерашнее. Слаб человек, ох, слаб! — горько посетовал Иван и зарылся в одеяла.
Я слушал стук капель дождя по брезенту палатки и пытался представить, что с нами будет дальше. Вроде бы все было очень плохо, а на душе было легко. Я вдруг понял, что совсем не хочу уплывать с Пляжа, во всяком случае, не в ближайшее время. Здесь Анна, здесь Хосе, здесь Эль-Ниньо. Так что это даже хорошо, что Дед уронил «Эклиптику» и наше отбытие откладывается на очень неопределенный срок. Это, конечно, ужасно, но вместе с тем и хорошо.
К полудню выяснилось, что поляки пропали. Попросту исчезли. Иван собрался готовить обед, ему понадобилась лаврушка, и он отправился позаимствовать ее у Манкевича. Долго деликатно кашлял у закрытых палаток, потом заглянул в сетчатое окошко и обнаружил, что палатки пустые.
Как только Ваня сообщил о своем открытии, я тут же поднялся наверх, на обрыв. Палатка Хорхе и Хесуса была закрыта, братьев не было, рюкзаков и ружей тоже, зато «ленд ровер» стоял на своем обычном месте. Это меня немного успокоило — значит, пошли недалеко. Хотя зачем вообще было куда-то уходить в такую погоду, да еще рано утром первого января, никого не предупредив, — этого я понять не мог. В душе зашевелилось неприятное предчувствие.