– Не живу, – с кроткой полуулыбкой поправил меня тот. – Я уже давно не жив и не мёртв. Нет, что вы, сочувствие ни к чему. Я вполне доволен своей судьбой, потому что наконец-то могу быть с той, кому отдал сердце.
В отличие от него, к добру или к худу, мне сердец не отдавали. Мне дали метлу и ворох поломойных тряпок. И среди помощников-добровольцев я долго и безуспешно искала взглядом этого щедрого дарителя. Никого похожего так и не обнаружилось.
Побрезговал, подумалось мне. Не пожелал себя выдавать. Что ж, ему виднее.
– Я Кю, – неожиданно представился юноша. – Было приятно познакомиться. Кажется, мне пора.
Завидев кого-то, кто отделился от берёз, он расцвёл в улыбке, которая поражала навылет любое неподготовленное нутро. И разом проявилось всё его томное, ускользающее очарование.
– Пелагея! – возликовал он. – Ты закончила?
– С ректором мы формальности утрясли, – сказала та, подходя к нашему заборчику. – Договор подписан. Теперь можно обустраиваться в гостинице.
Юбки и карманы – наряд Пелагеи состоял, по большей части, из них. Каждый карман был оттопырен и чем-то набит. На каждом имелась пришитая этикетка.
«Успокоительные травы, – прочитала я. – Нитки. Ножницы. Органайзер. Корм для горлиц».
Изучить остальные надписи не позволило воспитание. Впрочем, оказалось, что, пока я разглядывала Пелагею, она с таким же любопытством блуждала взглядом по мне.
Она была отнюдь не субтильна, но за её видимой мягкостью скрывался прочный внутренний стержень. Ступала она плавно, резких слов избегала, стриглась коротко, и в её причёске преобладали крупные завитки.
– Мы приезжие, – объяснил Кю. – Вместе прибыли в Мереж по просьбе лесного владыки. Пелагея будет преподавать в вашей академии. А я стану ассистентом или вроде того.
– Учителей набирают так рано! – поразилась сова, подлетая к нам и присаживаясь на ограду.
– А ты учишься? – спросила меня Пелагея.
– Буду поступать, – выпалила я, ещё не подозревая, какая каторга мне предстоит.
– Тогда удачи.
Когда они с Кю удалились, Филипповна переместилась ко мне на плечо.
– Придётся тебе поднапрячься и вызубрить материал, как следует. Готовься, начинаем завтра, – зловеще предупредила она.
Я вернулась к уборке и трудилась не покладая рук до позднего вечера. Закат догорал. Избушку выдраили на совесть, и она, будто обрадовавшись, даже набок перестала заваливаться.
Инычужи расстарались с крышей, и теперь она разве что не сверкала от чистоты. Прочий лесной народ под песни и шутки-прибаутки расправился с закопчёнными внутренностями и засаленными поверхностями: теперь в комнатах, в кладовой и на чердаке царил безукоризненный порядок.
Потёкшее варенье волонтёры съели, не гнушаясь плесенью. С чёрствым хлебушком расправились за милую душу. Покосившиеся дверцы кухонных шкафчиков вправили при помощи отвёртки и молотка.
А с молью, которая из вредности водилась в пустом платяном шкафу, провели разъяснительную беседу, но моль была непреклонна. Поэтому в итоге её выманили наружу древней шубой Болотного Хмыря, которую тот пожертвовал из своего гардероба, ни минуты не сомневаясь.
Весь хлам, какой обнаружился при уборке, вынесли во двор и подпалили. Костёр полыхал знатный. Инычужи прыгали через него, проходили его насквозь и оставались невредимыми. Русалка подобралась поближе к огню, и его шальные отблески отражались в её больших печальных глазах.
Мои помощники – устрашающая хтонь из чащобы – уселись перед костром в круг. По цепочке рассказывали мрачные истории про людей-оборотней, про то, как они, с виду приятные, оказываются жестоки к слабым. Со слов Болотного Хмыря выходило, что сова Филипповна в прошлом хлебнула людского лиха полной ложкой. Мне было нечеловечески её жаль.
Кикки сидела рядом со мной и клевала носом, уместив подбородок на ладонях. Она засыпала под страшилки почти так же хорошо, как под хороводные напевы.
Безликие молчаливые монстры, поросшие клочковатой шерстью, уходили в лесную тьму и возвращались с валежником, чтобы подбросить веток в костёр. Мусор догорал, а всем хотелось продолжения вечеринки.