Лицо у него было как кукольное, без изъяна: ни родинки, ни прыщика. Узкий аккуратный подбородок, умеренно выраженные скулы и русые волосы, скрывающие уши, делали его похожим на девчонку. Под серо-голубыми глазами миндалевидной формы не пролегало ни мешков, ни морщин. На пухлых коралловых губах таился след усмешки, словно парень получал удовольствие от того, что его придавило. Но при всём при этом он еле дышал.
Мазохист улыбнулся мне широко и добродушно.
– О, привет! Не поможешь выбраться?
Его тощее тело в сером пиджаке на вырост утопало в высокой траве. Где-то там, по другую сторону ствола, простирались длинные ноги в ботинках и джинсах. А ствол был могуч. Ствол был широк и монументален. И, сдвинув его, я могла бы лишь усугубить ситуацию.
Дайте-ка подумать. Может, на помощь кого позвать? Ау, нелюди добрые! Инычужи, отзовитесь! Монстры, бегите сюда!
Поорав несколько минут в глухой чаще и не добившись ничего, кроме хрипоты в горле, я пригорюнилась. Вот и как теперь быть? На что способна одинокая никчёмная Ель?
– Так уж и никчёмная? – измученно улыбнулся придавленный.
Я уставилась на него с подозрением. Мысли читает?
– Слишком рано ты сдалась, – прикрыв глаза, на последнем издыхании молвил он. – Попытайся ещё раз.
Я смерила взглядом его верхнюю половину, которая находилась в зоне видимости. Ишь какой деловой! Под деревом лежит и указы раздаёт. И вообще, на что это он намекает? Думает, я сейчас корни пущу и природу себе подчиню? Да как бы ни так!
Однако стоило мне подумать о подчинении природы, и волосы у меня на голове зашевелились, а под ногами дрогнула земля. Я спешно сбросила сандалии. Зажмурилась. Затаила дыхание.
Во рту появился терпкий привкус смолы, и земля задрожала сильнее. Посыпалась сверху хвоя, листва. Вороньё снялось с веток и крикливой тучей взметнулось в небо.
Ног я уже не чуяла. Их покрывала плотная кора, они уходили глубоко в почву, в прохладу, к тварям подземным, которые никогда не кажут носа наружу. Мыслей в голове больше не водилось. Едва оформившись, они лопались, словно мыльные пузыри.
Мне было хорошо, как никогда прежде. Я стояла посреди леса, не видя и не желая видеть ничего вокруг. И тонула в своих ощущениях: в эйфории, в безудержном веселье, – торжествуя победу над собой.
Под драным подолом платья из моих ног сплелась мощная корневая система, а руки, как ветки, в одночасье покрылись еловыми иголками. Во мне клокотали соки, и я могла всё на свете. И травы, и деревья прислушивались к моей кипучей радости, готовые исполнить любое повеление.
«Поднимите ствол, – распорядилась я. – Уберите его так, чтобы не навредить…»
Мысленный приказ ещё даже толком не завершился, а к поваленному дереву уже со всех сторон потянулись растительные тяжи – гибкие, мясистые, поросшие мелкой зеленью. Одна часть меня ликовала, другая билась в конвульсиях от ужаса.
Вот что это? Как такое может происходить взаправду?
И я не я, а кто-то совсем другой. И природа свихнулась, презрев все законы мироздания.
Да если сейчас кто мимо пройдёт и увидит, что мы с растениями тут вытворяем, ведь пустится же наутёк, сверкая пятками, если, конечно, в обморок не упадёт.
Не своими, а чьими-то чужими глазами я пронаблюдала, как тяжи поднимают ствол, как легко они переносят его в сторону, а трава ещё какое-то время колышется, точно водоросли на дне морском, пока не становится обычной травой.
Я цепенея проследила за тем, как тяжи втягиваются обратно и деревья становятся обычными деревьями.
Я ощутила, как уходят из-под земли и исчезают мои собственные корни. К ступням наконец-то вернулась чувствительность, еловые иголки скрылись под кожей, и летний ветерок снова обдувал самую обыкновенную, ничем не примечательную Ель.
– Ну ты даёшь! – воскликнул паренёк в синей шапке, вскакивая на ноги, умопомрачительно длинные и тонкие. Не ровён час переломятся.
– Не я даю, а ваш лес даёт, – поправила его я. – Он у вас отзывчивый.
– Почему «у вас», а не «у нас»? – Физиономия спасённого сделалась такой изумлённо-трогательной, что захотелось потискать его за щёки в приступе умиления.