Что-то скрипело – протяжно и жутко. Что-то стучало, сыпалось и гулко падало на пол. Вода в крынке, кадке, бадье ни с того ни с сего начинала плескаться. О сне, разумеется, не шло и речи. Поджилки тряслись. В ушах шумел пульс.
Не выдержав, я решила проверить, что происходит, запалила свечу и свесила ноги с кровати, дабы испугаться ещё больше. На полу, аккурат рядом с моей ступнёй, поблёскивал кухонный нож. Кто его сюда положил? А если бы поранилась? Так, быстро спрятать его подальше, чтобы никаких лезвий поблизости…
Но лезвия были повсюду. Я брела по избушке, как сомнамбула, и встречала их то на столе, то на подоконнике, то на печи. Кто-то раскидал ножи по всему дому, и это определённо была не сова Филипповна.
Леденея от кончиков пальцев до кончиков волос, я прошла в сени: входная дверь оказалась приоткрыта, хотя, помнится, запирали её как следует, на засов да на щеколду. Теперь же через щель сочился мрак, наполненный шелестом крыльев и отдалённым воем.
Я поскорее затворила дверь, засов с грохотом упал в пазы. Но стоило отвернуться, как дверь с душераздирающим скрипом вновь открылась сама по себе.
Похоже, кто-то из лесных монстров или из Инычужей решил надо мной подшутить, подумала я. И, успокоив себя таким образом, пошла собирать ножи, чтобы отнести их в ящик.
Спустя пару минут, несмотря на все мои старания, ножи вновь лежали на прежних местах, грозясь мне остриями лезвий.
В кадку, где не переставала плескаться вода, тоже заглядывать не следовало. Оттуда на меня вытаращилось два оранжевых глаза с вертикальным зрачком – я отпрянула и истерически расхохоталась.
Мой инфернальный хохот в ночи должен был всполошить половину обитателей Скрытень-Леса. По крайней мере, я очень на это рассчитывала. Не бояться же в одиночку, право слово!
Забравшись в кровать и колотясь от страха, я смежила веки, но сон не шёл. До первых лучей рассвета в моём мозгу лихорадочно работала фантазия, создавая образы, один другого кошмарнее. Зато с зарёй меня сморило за считанные мгновения.
Кикки ворвалась в мою дрёму своим излюбленным способом – распахнув окно и просунув туда руки, чтобы потрепать меня по волосам, ущипнуть и пощекотать.
– Ель, опять ты дрыхнешь без задних ног. А у тебя, между прочим, дверь не на замке. Неужто тать вломился?
Я поворочалась в постели, постанывая и жмурясь от света. Так и подмывало зарядить в кикимору подушкой с криком: «Сгинь, нечисть проклятая! Спать не мешай!». Но Ель у нас была сама вежливость, поэтому, разлепив глаза, подарила ранней пташке лишь кислую улыбку.
– Вроде никто не вламывался. Но тут какая-то мистика ночью творилась, – проворчала я. – Вещи буянили, дверь открывалась, твари неведомые из воды на меня пялились. Мне бы сейчас полежать да в себя прийти.
– А как же дед-лесовик? – зашептала Кикки, воровато озираясь, точно мы с нею заговор плетём.
– Ох, верно. Уборка, – убито вздохнула я.
От повинности в камуфляжной мастерской было не отвертеться. Пособирав по углам вёдра со швабрами (мой ночной дозор плачевно сказался даже на тех вещах, которые вели себя смирно), двинулась я нетвёрдой походкой к обиталищу деда-лесовика.
Мне выпала честь прибраться в его подвале – чрезвычайно важном, чуть ли не стратегическом месте, как объяснил старик, улыбаясь в окладистую бороду. Сегодня он пребывал в особенно благостном расположении духа и наверняка бы ещё приплясывал, если бы не радикулит.
Обстановка в подвале была плачевней некуда. Грязь, пыль, крысы да пауки. И вездесущий лишайник, изничтожать который мне строго-настрого запретили. К лишайнику дед-лесовик питал почти родственные чувства, словно тот обладал душой и разумом.
Впрочем, в моей ситуации я уже ничему не удивлюсь.
Работы здесь был непочатый край, и к полудню не управишься. Чего стоили только башни из деревянных ящиков да стопки прошлогодних газет.
– Ящики и газеты перенеси в сарай на заднем дворе, – распорядился дед-лесовик. – Для растопки пригодятся. Я бы и рад подсобить, да старческая немочь все силы забирает, – пожаловался он и потёр поясницу.