На повестке дня стояла невозможно утомительная проза жизни: бобры.
Бобров переписывали ежегодно. Подсчитывали численность популяции, наблюдали за динамикой изменений. Учёт представлял собой дело длительное и непростое. Для начала нужно было обследовать береговую линию на предмет мест концентрации, то есть поселений. После чего координаты каждого места, где обнаружены хатки, фиксировались на карте и заносились в ведомость.
Пока лесной царь рассказывал нашей группе о порядках учёта, мои мысли носились далеко от всего земного. Что я должна была чувствовать, стоя перед своим создателем? Да у меня поджилки тряслись, зуб на зуб не попадал. Я бы, наверное, и поздороваться с ним не смогла без спазмов в горле.
Никогда прежде во мне не кипела такая взрывоопасная смесь из любовного трепета и экзистенциального ужаса. Может, поэтому я и не разобрала обращённых ко мне слов. Его слов.
Он оказался необычайно терпелив: ему пришлось окликнуть меня трижды, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Студентка, повторите, что я только что сказал. Считать ворон и витать в облаках можете на любом другом предмете. Не на моём.
Я вздрогнула, с меня словно спало оцепенение. Вокруг зашушукались, послышался сдавленный смех. Ну да, есть над чем посмеяться: непутёвая Ель вконец замечталась, пора бы ей протрезветь.
Ничего из сказанного владыкой повторить я, разумеется, не смогла. К щекам прилил жар стыда. Группа засмеялась громче, но лектор мигом всех приструнил. Ему, кажется, хватило лишь обжигающего взгляда, чтобы студенты резко замолкли и стали вести себя тише воды, ниже травы.
Я возвращалась с занятия потерянной, в мыслях царила неразбериха. Редкая, незаурядная красота лесного владыки пленила меня бесповоротно. Впрочем, не меня одну.
Рядом так же оторопело плелось несколько девиц с нашего курса, и их сердца уже были разбиты, ведь царь никогда не обратит внимания на обычных учениц. Похоже, они страшно мне завидовали.
– Ель, а Ель, – пристала ко мне та, у которой на шее виднелась татуировка паука. – Неужели правда, что царь создал тебя из дерева?
– А он на самом деле от тебя без ума, или это всё сказки? – подключилась её приятельница.
– Сказки, – буркнула я и поспешила от них удрать.
Поскольку опасность, исходившая от Тенеки, мне теперь не угрожала, переселяться к Арасу в академию не было нужды. Когда мы встретились у рощи с домиками на ветвях, парень вёл себя малость смущённо, словно сожалел, что дело так быстро раскрылось и преступницу посадили.
– Моё предложение всё ещё в силе, – сказала я, чтобы немного его приободрить. – В любой день и час ты можешь нагрянуть ко мне в избушку, чтобы полакомиться блюдами от Хрюнозая. Имей в виду.
– Очень хорошо! – обрадовался тот. – Тогда почему бы не пойти прямо сейчас?
– Прихватим Кикки, и вперёд, – кивнула я, встретив поддержку в лучистых глазах друга.
Когда Арас оживился, в лесу будто бы стало больше света, и моё сердце запело. Лесной владыка почти не занимал моих дум, и от прежней заторможенности не осталось и следа.
Мы чуть ли не силой выволокли кикимору из лаборатории, которую она, очевидно, избрала местом своего добровольного заточения.
– Не пойду, – упиралась она. – Я не заслужила! Моим зельем отравили Хиллу!
Вот, что бывает, если оставить подругу с синдромом излишней ответственности в одиночестве на пару часов.
– Хрюнозай ждёт тебя к обеду, – наседала я. – Если ты не придёшь, у него пропадёт вдохновение, и тогда это будет на твоей совести.
Стоило надавить на больную мозоль, и Кикки сдалась.
Хрюнозай знать не знал, что лишится вдохновения, если кикимора не отведает его стряпни. Он не подозревал, что будут гости, но всё равно наготовил на целую ораву.
– У, какой кроха! – утирая остатки слёз, восхитилась Кикки при виде моего ушастого помощника.
– Добрый день, – степенно поздоровался Арас, входя в избушку следом.
Хрюнозай, сопя и покряхтывая, накрывал на стол. Он не дотягивался ни до плиты, ни до столешницы, поэтому хозяйничал исключительно велением мысли, силой взгляда и мановением длинного носа, отчего у зрителя, конечно же, захватывало дух.