– Покойся с миром, – громко и отчётливо произнёс Арас. – Ты была нам добрым другом. Теперь пора прощаться. Не держи зла на лесной народ, отпусти обиды. Тебя ждёт новый, прекрасный мир, где ты всегда будешь счастлива.
Он опустил руки и поник. Мы с Кикки на всякий случай тоже приуныли, свесив головы. А солнечный луч набрал силу, прибавил в объёме… И тело Хиллы, объятое светом, вдруг стало распадаться на мелкие сияющие звёзды.
Зрелище было настолько завораживающим, что мы с кикиморой смотрели во все глаза. Я видела, что Арас не поднимает взгляда – видимо, из уважения к покойной, – но не могла последовать его примеру.
Мы смогли свободно вздохнуть, лишь когда дно водоёма полностью опустело. Теперь там были только камни, ветки да ил.
– Что ж, Хилла благополучно перешла в лучший мир, – после долгого молчания сказал Арас. – Вы молодцы, что согласились помочь. Одному мне было бы боязно.
Ой, да ладно. Врёт и не краснеет. Разве что-то может напугать лесного царя?!
После похорон мы отправились в академию. Сегодня проходили биоценозы, геоботанику и почвоведение, и под конец лекций от обилия новых терминов у меня вспухала голова. Последний предмет вёл Арас. Он рассказывал о разнообразии видов в лесном сообществе и видел, что я уже никакая, поэтому даже замечаний не делал. Просто бросал на меня обеспокоенные взгляды. А когда прозвенел звонок на перерыв, подозвал к себе.
– Ель, ты что-нибудь пила? На тебе лица нет.
– Ой, правда? – спохватилась я. И припомнила, что с утра у меня во рту не было ни капли.
– Идём за мной, – сказал Арас и вышел через нижнюю дверь аудитории.
В комнате для профессоров не было ни души. Зато воды сколько угодно. Я ополовинила бутыль с водой в считанные секунды и сразу почувствовала себя лучше.
– Извини, не учёл, что тебе надо пить, – признался мой друг. – Больше этого не повторится.
– Ты сделал меня такой несовершенной, – пожаловалась я.
В его глазах вспыхнуло по лукавому огоньку.
– Готов исправить своё упущение.
– Что, прямо здесь?
Я попятилась. Арас взмахнул рукой и сменил обличье. Теперь меня оттеснял к стене сам лесной владыка, от чьей красоты перехватывает дыхание.
Он сцапал меня возле стеллажей, и я не особо-то возражала. Но тут в кабинет вошла Пелагея, и мы отскочили друг от друга, словно какие-нибудь подростки, которых застукали за неблаговидным занятием.
Пелагея тактично кашлянула и понимающе кивнула царю, мол, продолжайте, все свои.
– Я никому не скажу, – на всякий случай добавила она. – Могила.
И жестом показала, как застёгивает себе рот на молнию. Где она только этому научилась?
От вторжения посторонних у лесного царя как-то резко убавилось энтузиазма, и продолжать он не стал, хотя по глазам было видно, как ему хотелось довести начатое до конца.
Я понятия не имела, что он задумал и что за «исправление» мне грозит. Может, он так шутить изволил? В любом случае задерживаться в преподавательской я не стала, выскочила в коридор. Сердце стучало, как бешеное, в мыслях царила сумятица и толкотня, мне было так жарко, что на лбу выступили капельки смолы. И когда я столкнулась с Кю, который дежурил поблизости, он меня даже придержал, чтобы не упала.
– Ель, какие-то проблемы? – спросил он.
– Ой, да нет, конечно, – отмахнулась я. – А ты чего здесь делаешь?
– Жду Пелагею, – с улыбкой отозвался тот. – Она обещала, что после лекций мы пойдём в город. Очень хочу побывать в городе. Говорят, он не такой шумный, как тот, откуда я родом.
Рассказывали, что Кю пожертвовал своей человеческой сутью ради того, чтобы вечно быть не мёртвым и не живым, чтобы находиться рядом с Пелагеей, чья жизнь, судя по слухам, длилась бесконечно.
Он умел проходить сквозь стены и делаться невидимым. Он мог часами простоять на одном месте, изучая мир вокруг, и, кажется, не испытывал неудобств, если ему не доставалось пищи или питья. В этом плане я ему, безусловно, уступала.