Посуетившись вокруг нас, они сочли дальнейшее преследование пустой тратой времени, свернули знамёна и убрались восвояси. На протяжении всей их возни мой избавитель хранил непроницаемое выражение лица.
– Погоня отменяется, – взмахивая крыльями, торжественно изрекла сова Филипповна. – Где там ваш Скрытень-Лес? Показывайте дорогу, юноша.
«Юноша» счёл её обращение вольным и нахмурил брови. Однако слова не сказал и пустился в полёт со мною на руках.
Я разглядывала метку на запястье. Она пульсировала чёрным и как будто источала мрак. Это точно охранное клеймо, а не какое-нибудь проклятье? Хотя если уж головы-шпионы распознали защиту, беспокоиться не о чем.
Под нами пробегали гектары лесов, голубые вены рек, снова леса. Почувствовав себя в безопасности, я задремала, но меня вытолкнуло из сна, как только посланник царя пошёл на снижение.
– Ух-ух! – ликовала сова. – Ель, гляди, куда тебя принесли!
Меня аккуратно поставили на зелёную травку, и сонное сердце моё заполнилось восторгом. Кряжистые сосны – нелепые, искривлённые под немыслимыми углами – сочетались в этом лесу с тонкими белоствольными берёзами. На соснах здешние обитатели строили из досок хижины, взбирались к ним по приставным лесенкам и сидели там, как в засаде.
Берёзы были обвешаны амулетами, цветными лентами и колокольчиками. Дул ветер – и колокольчики тихо звенели.
В лесу, куда меня принесли, гудели пчёлы, зрели ягоды, росли грибы и цвели скромные, неприметные цветы, которые были мне стократ милее тех, что попадались в джунглях.
Среди стволов то тут, то там виднелись крепко сбитые дома из светлых брёвен с узорными навесами над крыльцом и богато украшенными резьбой подпорками, с рисунками на ставнях, клумбами и заборчиками из клиньев разной высоты.
Меня ждало нечто совершенно другое. Жилище, уготованное спасённой Ели, оказалось далеко не образцовым – прямо под стать одежде, которую на протяжении всех трёх лет не удосуживались даже стирать. Когда меня подвели к тёмной покосившейся избушке с прогнившими ступеньками, я поначалу не знала, что сказать. Слова благодарности соседствовали на языке с непристойными ругательствами, которым я научилась в драконьем плену.
Ясноокий слуга царя отпер ветхую дверцу (чихни – отпадёт) и предложил мне зайти внутрь, а сам остался стоять, шагу за порог не ступил. Вскоре выяснилось, почему.
Изнутри избушка изрядно прокоптилась, словно когда-то здесь был пожар. На подоконниках валялись сухие мухи, окна заросли грязью и паутиной. На дряхлом кроватном покрывале скопилась вековая пыль, полки были уставлены забродившим, потёкшим вареньем в банках со вздутыми крышками, а столы – и кухонный, и письменный – покрылись какой-то гадостью, которую едва ли возможно извести.
И что, неужели я должна здесь жить? Да лучше уж на улице. Вот возьму и сооружу себе шалаш. Всяко чище будет, чем в этом свинарнике.
Сова Филипповна, влетевшая следом, была того же мнения:
– Да что этот владыка себе позволяет? Как он посмел своё любимое создание в такую халупу поселить?
– С чего ты взяла, что я его любимое создание? – понуро спросила я. – От дракона слышала?
– И от дракона, и местные так говорят. Только что проходили мимо, тебя обсуждали. Думаю, надо попробовать сторговаться. Если прислужник ещё здесь, попросим у него избушку поприличней.
Как назло, прислужника снаружи след простыл.
Глава 3. Кикки
Сияющий воин рядом со мной задерживаться не стал. Миссия выполнена, значит, можно с чистой совестью испариться. Слишком уж обременительной я для него была: и от дракона спаси, и метку поставь, и к дому приведи. Устал со мной нянчиться – вот и смылся поскорей.
А ведь он был единственным, кого я знала из местных. Ох, как быть-то теперь?
Нам с совой Филипповной не пришлось долго изнывать от неопределённости. Откуда ни возьмись, на меня обрушилось стихийное бедствие. У бедствия были веснушки, удивлённые глаза и разноцветные маргаритки в травянисто-зелёных волосах. Бедствие носило домотканый сарафан на лямках и несколько слоёв тонких шуршащих юбок под ним, а обувалось в ботиночки из коричневой замши.
– А-а-а-а! – завопило оно и налетело на меня, не рассчитав скорости.
Миг – и я на лежу лопатках, лицом к солнцу и смеющемуся недоразумению, из чьей шевелюры повыпадала половина цветов.