– Привет, – сказало недоразумение. – Я Кикки. Меня попросили помочь тебе обустроиться.
Так вот оно что! Лесной владыка не собирался оставлять меня без присмотра. Просто сменил часового на посту. Выдохся прислужник – получи сумасшедшую ведьмочку.
Я многое узнала о себе в этот день. Ни у дракона, ни во время странствий мне не удавалось толком себя разглядеть. Даже в той роскошной гостинице, где я остановилась в последний раз, мне нигде не встретилось моё отражение. Религиозные фанатики из принципа не держали зеркал.
– Прелесть, какая кикимора! – нависнув надо мной, воскликнула Кикки. Её нос-веретено норовил мне что-нибудь проткнуть. Он был так сильно заострён, словно его обработали напильником.
– Сама ты кикимора, – подала голос возмущённая сова Филипповна.
– Я-то да, кто спорит, – согласилась остроносая девица. – А она?
– Она Ель.
– Так вот, почему у неё глаза зелёные!
Кикки протянула руку и дотронулась до моих волос.
– У, какие жёсткие. Ни разу не мыла, поди. Там, небось, одни колтуны, – во всю ширь своего рта улыбалась она. – А лохмотья ну прямо страх, – восхитилась она, продолжая меня изучать. – И эти шрамы… Ты боролась за жизнь, да?
– За что боролась, на то и напоролась, – пробормотала я и оттолкнула её, чтобы наконец сесть. Теперь в моих волосах были не только колтуны, но и свежая землица, и ещё немного маргариток.
– Ты красивая, – сказала кикимора. – Ходят слухи, что наш лесной владыка сам тебя создал и был от тебя без ума. Но потом ты куда-то запропастилась. На три года о тебе забыли. Ой, кстати…
Кикки вскочила, отряхнулась и достала из заплечной сумки небольшую бутыль из фиолетового стекла.
– Тут у меня одно зелье приготовилось из неуснуть-травы. Держи, подарок на новоселье. Очень бодрит.
Да, бодрость мне бы не помешала. Потому что такое новоселье и врагу не пожелаешь.
Я ещё раз критически осмотрела заброшенную избу и не удержалась от горестного вздоха.
– Ну что ты! – воскликнула Кикки. – Не расстраивайся. В Скрытень-Лесу прибывшим всегда выдают разную жуть, правило у нас такое. Думаешь, откуда взялись эти чистенькие ухоженные домики? Каждый своими руками их в порядок привёл. А другие новичкам сочувствовали, помогали понемногу. Так и передружились. Тебе повезло: ты попала в настоящую сплочённую семью.
Кикки сказала, что живёт в землянке неподалёку, занимается изучением трав и создаёт настои, которые пользуются у лесного народа бешеной популярностью. Она добавила, что её дом – мой дом, поэтому я должна к ней почаще заглядывать. А сейчас ей надо срочно отлучиться.
– Не думай, что я тебя бросаю. У меня котелок, поди, выкипел уже. А там, – воздела палец она, – измор-трава. Как разберусь с травой, пойдём с остальными знакомиться. Так что жди.
Сове Филипповне надоело возле меня дежурить, и она улетела изучать местные нравы. Я осталась одна. Вошла избушку, поставила на стол бутыль с зельем и принялась рассматривать себя в разбитом зеркале, повешенном на дверце шкафа.
Кикки сказала, я красивая. Что значит быть красивой? Хорошо это или плохо? Дракон называл меня уродиной без всякой причины, в каком бы настроении ни был. Поэтому я не считала уродство чем-то ужасным. Но вот нашлась смешная кикимора с цветами в волосах, которая зовёт меня красивой.
Видимо, я не понимала базовых вещей, как любила выражаться моя сова. Спросить бы у неё, когда вернётся…
Свой разведочный полёт Филипповна завершила довольно скоро.
– В некоторых культурах, – поведала она, присев на колышек изгороди, – в слово «красивая» заворачивают манипуляцию, требование подчиняться и преподносить себя на блюдечке. Но для тебя это слишком сложно. Просто знай, что среди местных манипуляции не приняты. И ещё, – заметила сова, – смотреться в разбитое зеркало обычно считается дурной приметой, беду накличешь и всё такое. Но ты, вон, глядишься. И ничего тебе за это не будет, потому что, опять же, ты в Скрытень-Лесу.
Мною вдруг овладела непостижимая лёгкость. Я рассмеялась, и за этим не последовало наказания – вот, что было непривычней всего. Дракон запрещал мне даже улыбаться. За улыбку, за тень улыбки он нещадно сёк меня плетьми и с пеной у рта орал, что я чудовище, в то время как чудовищем был он сам.