Когда мы уже уходили с площадки, нам на пути попался Вележ Сикорский. Он глядел на меня так внимательно и испытующе, словно тщился заглянуть в самую душу, и от этого было как-то неуютно. Я собиралась обогнуть его, как вдруг Кикки пропала из виду. Передо мной вихрилось серое марево – и больше ничего. Куда-то подевался и лес, и академия, и площадка. Были только мы: я и Сикорский.
– Ель, – произнёс он, растягивая звуки. – Е-е-ель…
Он протянул ко мне руку, но, едва дотронувшись, тотчас с шипением отдёрнул пальцы.
– Хорошая Ель, умная Ель, ты никому не расскажешь, что сейчас было. Потому что это всего лишь сон, глупый бредовый сон.
Марево исчезло, и Сикорский испарился вместе с ним. Я резко открыла глаза. Надо мной склонялась Кикки, и на её побледневшем лице ярко проступала россыпь веснушек.
– Ты вдруг сознание потеряла, – волновалась она, хватая меня за руку. – Я уже хотела звать на помощь. Ты чего это падать удумала, а?
– Переутомилась, наверное. Жуть как устала. Пойду, наверное, домой, – сказала я и поплелась к себе под сочувственным взглядом подруги.
Сикорского я увидела за углом, и он даже не посмотрел в мою сторону, словно действительно не имел никакого отношения к тому, что сейчас произошло. У меня хватило ума сопоставить факты и свести их воедино. Не сон это был и не галлюцинация. Не бывает у меня галлюцинаций на пустом месте и в обморок я просто так не хлопаюсь.
Сикорский меня не замечал. Он покручивал в пальцах травинку и разглядывал её с таким интересом, словно она составляла главный смысл его жизни. И я, может, сразу бы отвела глаза, если бы мой взгляд не зацепился за курицу, которая топталась на песке рядом с профессором.
У неё были чёрные, пустые глазницы и ярко-кровавый хохолок. Пугала она до дрожи. Что это за существо? Откуда такие берутся? По правде, мне и знать-то не хотелось.
По дороге домой я ещё много кого из академии повстречала: учеников, профессоров, стажёров. Некоторые шагали молча и выглядели озадаченными. Другие, сбившись в группы, вполголоса обсуждали сегодняшний инцидент в холле и делились догадками по поводу того, кто же может стоять за причинением вреда невинным существам.
До самой избушки я шла, пугаясь любого шороха и обхватив себя за плечи, и лишь за оградой с кольями и черепами почувствовала облегчение. В каждом черепе я запалила огонь, хотя в этом не было необходимости. Но мне хотелось поддерживать пламя круглые сутки, чтобы нечисть не могла подступиться к дому ни днём, ни ночью.
– Что-то ты сегодня кислая, – заметила сова Филипповна, влетев в окно. – А огненное зелье почему напрасно переводишь? Оно тебе надо – в солнечные часы небо коптить?
Ворон, которого я приручила, расхаживал по столу, сложив крылья, и смотрел на меня с явным осуждением. В отличие от совы, сказать он ничего не мог.
– Да что вы ко мне прицепились? – взвилась я. – Ну кислая, ну небо копчу почём зря. Оставьте меня в покое!
Вспылив, я сорвалась с места и умчалась на задний двор, к каменной чаше, которая при моём приближении тотчас наполнилась родниковой водой. Нырнув туда и как следует поплескавшись, я обрела долгожданное равновесие.
Клан дракона не дремлет, а у лесного царя только половина той силы, что была у него изначально, потому что вторую половину он бездумно отдал своему самому дорогому созданию, то есть мне. Значит, что? Правильно, Ель, ты должна взяться за ум и пробудить всё то, что в тебе заложено. Иначе не исключено, что и лесу, и его владыке вскоре придёт конец.
Мне было жаль Араса, но одновременно я испытывала досаду. Вот зачем он, спрашивается, взвалил на меня такую ответственность? Зачем отдал часть души, когда мог бы пользоваться ею целиком и одним махом разрубить порочные нити, связывающие братство со Скрытень-Лесом?
Хотя, если поразмыслить, стал бы он меня создавать, если бы не планировал вырастить себе преемника? По всему выходит, не стал бы. Не было бы меня, такой особенной, драгоценной Ели, не видела бы я этих облаков, не пила бы этой воды, не радовалась бы дружбе и учёбе. А была бы дерево деревом, бесчувственной громадиной, которая никого не может любить и которую никогда не полюбят.