А я шла и задавалась вопросом: как может быть, что царь лично не явился встретить своё самое любимое создание? Как получилось, что он не ввёл меня в чертоги своего дворца, не приласкал, не осыпал дарами богатыми? Неужели я ему разонравилась? Неужели он ко мне охладел?
Я толком и не помнила его, но во мне теплились отголоски его безмерной любви. И было решительно непонятно, почему он поручил заботу обо мне какой-то кикиморе, если любовь его так велика. Может, он полагает, я самовольно отдалась дракону в лапы?
Мой настрой с каждым шагом мрачнел.
Поначалу я была очень благодарна лесному владыке за то, что он так быстро откликнулся на зов. Даже предупредить его хотела о коварных драконьих замыслах. А что теперь? А теперь меня одолевали сомнения: нужна ли я царю хоть сколько-нибудь?
Мы пробирались сквозь заросли, растительность шуршала, цеплялась за одежду. Над миром поднималось солнце, чтобы заглянуть в самую глубь леса, хижин, душ и прогнать оттуда застоявшийся мрак.
Миновав череду уютных избушек, мы вышли к местному управлению – добротному бревенчатому дому в три этажа. За управлением, за цветущими яблоневыми садами, тёк ручеёк. Истончаясь, он терялся среди мхов и уходил под землю.
Там мы и увидели Болотного Хмыря. Правда, сперва из-за поворота показалась лодка. Она плыла по ручью, пока тот ещё мог её вмещать. А как сузилось устье, так лодка мигом превратилась в бумажный кораблик, какие дети из бумаги складывают.
Кораблик подчалил к истоку, и сова Филипповна, сидя у меня на плече, подозрительно помалкивала. А Кикки, к чудесам привыкшая, знай посмеивалась.
– Обожаю, – сказала она, – когда всё случается вовремя.
Из бумажного кораблика вдруг выдвинулся бумажный трап, и по нему начали спускаться крохотные существа – ни дать ни взять муравьи. На суше они один за другим стали вытягиваться ввысь и раздаваться вширь, студенисто колыхаясь. Обретая устойчивую форму, они продолжали путь, как ни в чём не бывало.
Нам с Кикки пришлось посторониться, чтобы их пропустить.
– Это Инычужи, – шепнула она, нечаянно ткнувшись в мою щёку своим острым носом. – Ижи-существа.
Маленькие и огромные, толстые и тонкие, прозрачные и плотные, Инычужи сходили по бумажному трапу, и не было им числа. Они по очереди смотрели на меня. Я же, как зачарованная, пялилась на них. Зубы, рога, когти, бивни, крылья, хвосты, копыта – всего этого добра имелось у них в избытке, и сочеталось оно порой самым диковинным образом.
Они были прямоходящие и ползучие, шерстяные и лысые с ног до головы. Некоторые почти не отличались от людей. Некоторые напоминали милых зверушек и монстров из океанских глубин. Кто-то мог бы назвать их мутантами или пришельцами с другой планеты. Каждого из них выделял глубокий, осознанный взгляд.
Когда вереница ижи-существ иссякла, последним на берег сошёл капитан – Хмырь Болотный. Едва ступив на траву, он из миниатюрного вымахал с пожарную каланчу. По его моховой бороде вился вьюнок, его старая выцветшая куртка была вся в заплатах, носы кожаных ботинок помялись да поистёрлись, штаны болтались мешком. Брови его кустистые сурово топорщились над переносицей, а глаза – добрые-добрые.
Очутившись подле нас, Болотный Хмырь наклонился, достал из ручейка кораблик и, стряхнув с него воду, бережно опустил его себе в карман.
– Вернулись из дальнего странствия? – пискнула Кикки.
– Вернулись, – басовито прогремел тот. – Столько всего повидали, не хватит и дня, чтобы рассказать. А кто это с тобой?
– Ель, – представила меня травница. – Новенькая. От дракона спасли.
– Дракон? – удивился Болотный Хмырь. – Никогда не думал, что от них надо спасать. Они же вроде хранители Мережа.
– Да не тот дракон, – потупилась Кикки. – Там трёхглавый был. Не настоящий.
– А давайте вы потом о драконах болтать будете, – встопорщила перья моя сова.
– Агафья Филипповна! – воскликнул капитан, обращая к ней просветлевший взор. – Какими судьбами? Три года вас не видел. Инычужи страшно соскучились. В странствии всё про вас говорили.
Тут я окончательно перестала что-либо понимать.