Непродолжительный бой заканчивается нашей победой, но можно ли назвать победой короткую передышку?
— Все целы? — спрашивает стряхивая с костюма липкие ошметки Корнелиус.
Онемевшими руками я ставлю бластер на предохранитель. Бойня повторяется почти каждый день, но привыкнуть к ней невозможно.
Смерть подступает к нам все ближе и ближе и те, кто вчера был еще жив и сегодня лежат в ряд закутанные в брезентовые мешки. Небольшие переносные фонари освещают площадку. Бойцов мы будем хоронить днем, когда аэрофилы спят и палящий свет выжигает все, что не защищено. На нас будут защитные костюмы, которые нам удалось найти после крушения корабля, и в них ультрафиолет нам не страшен.
— А здорово мы их порубили сегодня? — смеется Корнелиус и его неестественный смех в противогазе заставляет меня поморщиться.
Переговорные устройства внутри противогазов всегда хрипят, когда мы смеемся.
— Сегодня уложились в пятнадцать минут! Где еще взять такой адреналин? — Мне неприятен этот тип изобилующий жестокими шутками.
Хотя я не мог видеть его лица, я был почти уверен, что он улыбается своей хищной улыбкой и ликует. Похоже, он вошел в раж и смакует каждый раз, когда удается подстрелить аэрофила.
Миа легонько трогает меня за рукав и спрашивает:
— Ты в порядке?
Я смотрю на товарищей лежащих в ряд и вижу среди них лицо Альберта, который несколько минут назад прикрывал меня. Добродушный рыжий парень. Он вчера одолжил мне перчатки и они ему больше не понадобятся. Думаю о тех, кто не спасся с «Великого», только потому что им не хватило капсул. Сколько еще должно погибнуть людей, прежде чем мы построим защищенные города?
Я киваю в знак согласия. Руки и ноги целы, голова на месте — значит все в порядке.
— Эй, Алекс! — окликает меня Ник. Коренастый парень с пепельно-русыми волосами, которые он не любил стричь и они торчали в разные стороны из-под крепления противогаза.
Три года назад в Центре управления полетами он плюхнулся на стул рядом со мной и сказал:
— Сами почему-то не хотят лететь на Элаиду. А нас как собак отправляют в никуда.
— Моя мать не хочет, чтобы я стал подопытным кроликом и пытается манипулировать мной, плачет постоянно, — вздыхает Ник.
— А твои? — смотрит на меня.
— У меня нет родителей, — ответил я.
За время полета мы стали настоящими друзьями. Ник стал мне братом, единственным родным человеком на чужой безжизненной планете. Он хлопает меня по плечу и протягивает кислородную таблетку:
— Замени сейчас, а то потом сам знаешь — уходить с поста запрещено.
— Спасибо, дружище! — выбрасываю старую таблетку и засовываю новую в маленькое отверстие возле фильтра.
Мы с Ником сегодня дежурим в ночь. Нельзя допустить нашествия этой саранчи, когда все спят. Место у камней — удобный наблюдательный пункт. Тебя не видно со стороны скал, но у тебя все как на ладони, потому что эти камни самое высокая точка, а внизу строящийся город. И пока все будут спать мы с Ником будем коротать ночь в обнимку с бластерами. Но нам не будет скучно, нам есть что обсудить. Ник говорит много и если его не остановить, он может это делать всю ночь. И ему не важно о чем, лишь бы были уши на которые можно «присесть». Мои уши подходили для этого идеально, ведь сам немногословен и он говорит, что я миротворец с ограниченным запасом слов. Хотя я мог бы с этим поспорить.
— Признайся, — говорит мне Ник устраиваясь между камней.
— Тебе страшно, когда эти гады бросаются на нас?
— Немного, — вру я, ведь действительно страшно.
— По тебе этого не скажешь, отбиваешься как сумасшедший!
— Бывало и хуже, — пытаюсь отодвинуться от выпирающего острого камня, который впился мне в спину.
— А что может быть хуже, извини? — не унимается Ник.
— Например, когда тебя бьет пьяный отец, а тебе всего шесть.
— А мать что? — голос Ника становится тише.
— А мать сама в отключке, лежит где-то. А потом полиция, бесконечные расспросы и привет, приют. Я смутно помню все события, но вот это чувство страха вряд ли когда-либо удастся забыть.
Я не вижу Ника, на стройке уже погасли фонари, вокруг кромешная тьма, слышу лишь его дыхание и оно стало замедленным и прерывистым.
— Ты никогда не рассказывал мне об этом. Знаешь, в моем классе был такой парень. Я никогда не видел его без ссадин и синяков. Но самое неприятное в этом то, что все старались просто делать вид, что ничего не происходит. Даже наша учительница.