И встреч на ней еще тысячи, главное - не проглядеть их.
Безымянный старик Оно закинул за плечо грязный рюкзачок, кивнул в последний раз, ощетинившуюся физиономию свою спрятал в растянутой горловине зеленого свитера - одни уши только кривые торчат, - и зашагал к «Волгограду», переставляя длинные тощие ноги, через перекресток. ЛенПална вздрагивала на каждом его шаге, слышала, как под тонкой кожей щелкают гладкие голодавшие кости. Наверное, там, у кинотеатра, в нависшей прохладной тени собирались ему подобные. Что он делать станет? Сядет на картонку, протянув руку, и запоет унылую песню нищих и пьяниц, замычит мольбы о копейке.
Леночка брезгливо морщилась.
Нет.
Не такой он. Этот - Оно. Человек. Не станет он унижаться, да придумает что-нибудь.
Сладко зевнула и долго тоскливо пялилась на старую вывеску. "Свет 59". Ну кто ж так магазины называет? - подумала, как все, кто проходит мимо, - не вникая, лениво и мимоходом. Закатила сонные глаза и тронула по вбитому в память маршруту, поехала домой, на квартиру, где её и не ждали совсем.
В узком дворике не протолкнуться. Будний день - вторник, кажется, - а машины натолкались в каждый угол и на тротуар, и у подъездов. Она и забыла, плутая по пустынным трассам, в какой омерзительной тесноте живут люди самого большого города этой бескрайней страны.
Форд горемыкой оставлен у магазина через дорогу – под его древнюю квадратную тушу ближе места не нашлось. Алкаши недобро переглянулись, не признав в ней местную, один сплюнул даже, будто она нелюдь заморская, но Леночка хмыкнула только. Схватила сумку со скромными пожитками и легко поплыла, покручивая на пальце связку ключей: такая невесомая и воздушная, словно шарик с гелием. Большой шарик. Так ловко она управлялась с подкручиванием ключей, да все представляла, как со стороны выглядит – идет, сияет, что лампочка Ильича...
Взяла и уронила ключи. И стушевалась сразу - не видел бы кто её позора. Нагнулась, подобрала, нырнула в помойную черноту подъезда.
Лестница чище, чем раньше, верно, за год сменили уборщицу или разом все правление. Стены даже выкрасили до потолка, а не в половину. И бычков-то нигде не накидано. Чудеса!
Однако кончились чудеса быстро. В лифте. И длинный путь до одиннадцатого этажа ЛенПална тряслась в темной коробке метр на два с полтиной, разглядывая жвачную мозаику на прожжённой окурками лампе, а думала о мозаиках Софийского собора отчего-то. Между шестым и седьмым этажом лифт остановился резко и стоял минут десять, раздумывая, а не передохнуть ли ему? За это время Леночка прочла все послания на стенах гробоподобной коробки, адресованные, конечно же, не ей, но за «Вальку – шалаву!» обидно стало все равно. Надписи лет исполнилось порядочно, а ее так и не затерли.
Валька, разумеется, никогда не была той, кем нарек ее подъездный обличитель, да и ничем дурным в жизни не занималась. Может, раз или два в детстве сперла у Леночки лишнюю конфету из новогоднего подарка, может, даже шоколадку. Но это, пожалуй, и были ее самые страшные грехи перед великим и ужасным обществом.
Лифт, наконец, одумался и со скрипом пополз дальше.
Дверь старая, облицовку порезало местное хулиганье, а из фрамуги нестерпимо несло дешевой китайской лапшой. Значит, так пахнет дома – пыталась вспомнить Леночка, но тут же качала головой. Дом не пахнет. Дома все запахи родные, с ними срастаешься и не чувствуешь их.
Ключи подбирала долго – у нее их, словно у взломщика отмычек, - прорва; и, пока карябала замочную скважину то одним, то вторым, Валька сама открыла ей дверь.
- Вернулась, наконец! – из года в год она ширилась и ширилась, и сегодня, кажется, достигла абсолютной необъятности по меркам дверного проема. – Насовсем приехала или так – пара дней и назад?
ЛенПална пожала мелкими плечами:
- Не насовсем, но думаю погостить. Мимо проезжала.
Они говорили через порог, хотя квартира была им общим домом вот уже многие годы. Одна не хотела впускать, другая уже не хотела входить.