Тем не менее, рот у Вальки кисло поплыл в улыбке, и она, переваливаясь, скрылась в темноте прихожей.
Не изменилось ровным счетом ничего. Мрачное трюмо недружелюбно встречало Леночку пыльным отражением, заляпанным, как и мерзкие зеленые обои, серые в тени, курчавые под потолком. С кухни доносился запах жареных на масле макарон с тушенкой, запах рассольника. Отвратительно. Она и забыла, зачем заехала в эту затхлую дыру. Ковролин пропах ногами – Валька лишь создавала видимость чистоты. Открой любой шкаф, и тебя завалит ворох старых измятых шмоток, которые давно уже не носятся, но зачем-то нужны.
Для Леночки жизнь здесь всегда была невозможна, потому она и продолжала который год гонять Форд по трассам России и ближнего зарубежья. Искала, сама не ведая, что же ищет, но, словно голодная собака в погоне за объедками, мчалась, взмыленная и недалекая. Искать-искать-искать. Найдет ли? Что будет, когда найдет?
Валька кинула ей деревянное полотенце, махровое, но жесткое, словно наждак – вытрешь руки, дескать. Кусок детского мыла треснул – им не пользовались, но лежало оно для вида среди всех этих бесконечных баночек с омолаживающими кремами, гелями, масками, бутылочками увлажняющего молочка и прочего хлама, который Вальке не помогал, но она, как образцовая дама, обливалась ими с ног до головы утром и вечером.
- На, садись, - поставила перед ЛенПалной тарелку блестящих макарон, на стол прямо бросила, словно миску перед скотиной, - ешь. А то, небось, всё чебуреки в дороге жрешь.
Ели молча. Спрашивать у Леночки, что с ней происходило за последнее время – толку ноль. Ее жизнь – жечь бензин, да коптить небо выхлопами. То ли дело Валентина – получила недавно должность новую, да похвастать некому – на работе отметили уже, а Леночке – этой все по боку.
- За долей приехала?
Вопрос, который надлежит задать. Вопрос, который обрубит дальнейшее пребывание в Москве. Лишит его смысла.
Леночка кивнула коротко, уткнувшись в тарелку, жевала невыносимо жирные макароны со вкусом тушенки, а тушенка вся по счастливой случайности оказалась в тарелке у подруги.
Квартира принадлежала обеим, но жила в ней Валька в полном одиночестве. Никто тут не выживал, кроме Вальки, и даже кошка Васка сдохла от быта своей хозяйки. Долю свою Леночка сдавала – дружба дружбой, но жить-то надо на что-то. Сдавала за гроши по знакомству же Валентине, но та при случае ее постоянно тыкала да осуждала, мол, и детство вместе, и теперь, а ты с меня, жмотина, последнюю копейку дерешь. Возраст превратил их обеих в совершенно других людей. С каждой новой встречей они узнавали друг друга меньше и меньше.
Валька достала бутылку и налила себе граммов пятьдесят беленькой, Леночке предлагать не стала.
- Тебе за руль сегодня садиться.
Все ясно. Не будет тебе ни вечера душевного, ничего. Не расслабляйся. Получишь деньги, да катись к чертовой матери, например, в Эстонию. Там – всем известно, - люди тормоза те еще, а тебе, коли ты жизнь не устроила до тридцатого круга, тебе там самое и место.
Москва. Москва стала недружелюбной и неродной из-за одного лишь недружелюбного и неродного Валькиного взгляда: маленькие заплывшие глазки - серые, как у мыши, - сверлят и сверлят дырку во лбу. Вали уже, уезжай. Дожевывай мои макароны и дуй отсюда.
После обеда рассчитались. Валентина отдала завернутые в бумагу деньги и многозначительно намекнула на то, что пора бы и честь знать и попрощаться до следующего года, хорошо бы еще и предупредить в следующий раз, что заявишься. Подруги давно уже лишь номинально. Слово просто – и не более того. И дома у тебя нет.
Леночка оглядела в последний раз комнату – советская темная стенка, фотографий нет никаких, никаких собственных вещей не осталось. Все они где-то в этих шкафах, замотанные в целлофановые пакеты, искомканные тряпки ненужные, книги, которые некому читать. Перебирала ли их Валька хоть раз? Хотя бы ради того, чтобы удариться в воспоминания и оплакать их детство и время, когда жили душа в душу, ладно и счастливо, крепче, чем сестры. Вряд ли.
Ступив за порог, ЛенПална поджала нижнюю губу, улыбнулась едва-едва, подняла ладонь в знак прощания – открытую и белую, но скромную и неловкую. Валентина вздохнула. Помялась на месте, поскрипела паркетом и обняла ее крепко и тепло, как следовало обнять в самом начале, да обиды в ней было столько, что ядом выплёскивалась через край. Обиды, скопленной годами за то, что Леночка бросила, уехала, плюнув на все: на то, что Родина, что Москва. На то, что ответственность за жилье и бумажки переложила на других и появлялась спонтанно, без предупреждений. Обида на то, что только и были они друг у друга всю жизнь, и никакой иной семьи, а Леночка просто исчезла однажды. Сказала, что не может больше, что все вокруг не так, не то, не для нее. И короткое «мне пора».