— Давай просто покончим с этим, — сказала я, прочищая горло.
Когда он заглушил двигатель и обошёл машину, чтобы открыть для меня дверь, — улыбаясь фотографам и смеясь над какой-то их шуткой, — я закрыла глаза и в миллионный раз задалась вопросом: всё ли в его действиях было игрой? Мне ненавистно было принижать то, что между нами было. Ненавистно было думать, что наши отношения не более чем кукольный спектакль внутри светового короба, особенно когда мои чувства к нему были такими настоящими. Но это единственное, о чём я могла думать, когда он безупречно играл свою роль. Звук открывающейся двери заставил меня резко открыть глаза.
Я взяла его за руку, когда он помогал мне выйти из машины, и пошла рядом с ним, мы, опустив головы, вошли в кафе-мороженое.
— Это было не так уж и плохо, — сказал он, обнимая меня за плечи.
Какая часть? Хотела спросить я?
Та, где ты притворялся, что заботишься обо мне? Та, где ты заставил меня влюбиться в тебя, только чтобы бросить на произвол судьбы, когда решил, что соскучился по холостяцкой жизни?
Я ничего этого не высказала. Я знала: если выскажу всё, сорвусь на него — и весь этот фарс разлетится вдребезги.
Квартира в Нью-Йорке, напомнила я себе.
Грамотное посредничество. Безболезненный развод.
Я улыбнулась Веронике, когда мы подошли к началу очереди, но вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, она продолжала смотреть на Гейба, пока тот разглядывал меню наверху.
То, как она смотрела на него и игнорировала меня, вызвало неприятное ощущение, которое поселилось где-то в глубине живота. Шестое чувство, присущее женщинам, в такие моменты было одновременно и благословением, и проклятием. Мама часто говорила мне, что мужчины похожи на щенков: если не развлекать их достаточно долго, они переключатся на новую игрушку. Мне никогда не нравилась эта мысль.
Мне казалось, что мы слишком часто оправдывали их только потому, что у них между ног члены, а у нас вагины, и, в сущности, если уж говорить об анатомии, не должен ли канал, из которого они рождаются, быть превосходящим? Но увы, такие женщины, как моя мама и мама Гейба, дали мужчинам право быть обманщиками и лжецами, и показали им, что это нормально и что им это сойдет с рук. Помимо всего этого, я помню, когда была маленькой и мои родители были женаты, мама наняла частного детектива, чтобы он следил за папой, потому что ей нужно было знать, чем он занимается, когда уходит с работы. Я так не поступала. Мне всегда казалось, что нужно быть готовым довериться человеку настолько, чтобы позволить ему самому сделать выбор. То, что они с этим делали, — это совсем другая история.
— Как обычно? — спросила Вероника, наконец-то посмотрев на меня с натянутой улыбкой.
Гейб посмотрел на меня сверху вниз, одарив широкой улыбкой, которая, в первую очередь, заставила меня согласиться пойти с ним на свидание.
— Печенье со сливками?
Я кивнула и через мгновение, когда вспомнила, что нужно это сделать, улыбнулась.
— В вафельном рожке.
— Понял, — сказал он, всё ещё глядя на меня так, будто я была чем-то, что нужно беречь.
Я ненавидела его за это. Ненавидела себя за то, что вообще что-то чувствовала, хотя это чувство было не той безответной любовью, которую я испытывала когда-то. Когда он посмотрел на девушку, чтобы сделать заказ, он на мгновение замер. На её лице расцвела кокетливая улыбка.
— Ты мне так и не перезвонил, — сказала она.
Я попыталась сглотнуть, но это переросло в кашель, и вскоре я начала хлопать себя по груди и кашлять. Гейб похлопал меня по спине, но я увернулась от его прикосновения.
Она говорила с ним так, будто понятия не имела, кто я. Словно не знала, что он женат на мне. Словно на моём пальце не было огромного кольца, которое он подарил мне пять лет назад. Я злилась не на неё, если уж на то пошло. Я доверилась не ей.
Мою кожу начало покалывать от жгучей ярости, которую я не испытывала с того дня, когда Гейб обрушил на меня шквал оскорблений в состоянии наркотического опьянения. Я развернулась и пошла прочь. Я собиралась присесть и успокоиться, пока он ждёт мороженое, которое я уже не могла есть, но рука Гейба на моём плече остановила меня.
— Это было очень давно, — сказал он.
Я по-прежнему смотрела вперёд, на дверь, где всё ещё стояли папарацци, направляя свои камеры прямо на нас, запечатлевая момент. Я гордилась тем, что могу быть спокойной, хладнокровной и собранной, когда захочу. Я гордилась тем, что могу контролировать всё, что срывается с моего языка, что могу вовремя остановиться, когда захожу слишком далеко, но я не могла. Не могла. Это было давно? И ЭТО его оправдание?