Было это около пяти утра.
Итак, провалилась уже вторая попытка гэкачепистов арестовать Ельцина. Хотя Горбачеву, мы помним, они уже 18 августа сообщили, что Ельцин арестован, или будет вскоре арестован «в пути», то есть в пути из Казахстана, но вот в последний момент опять передумали. Струсили.
Они вообще оказались трусами, прав был Горбачев. Трясущиеся руки Янаева на знаменитой пресс-конференции – олицетворение этой трусости. Точнее, их храбрости хватило лишь на то, чтобы заварить кашу (тут Горбачев малость промахнулся в своих расчетах), а вот чтобы завершить дело, на это у них отваги уже недостало.
Окажись в их рядах хотя бы один решительный человек, может быть, даже и не в очень высоких чинах, какой-нибудь современный лейтенант Бонапарт, все могло бы обернуться по-другому.
Впрочем «Бонапарты» среди них были – взять хотя бы тандем из двух генералов-карателей, двух генералов-«ястребов», двух заместителей Язова – Варенникова и Ачалова. Эти рвались в бой, невзирая ни на какие преграды.
Ельцин сочувствует Горбачеву
Хотя утром 19 августа Ельцин оказался в тяжелейшем положении, на грани жизни и смерти, он вполне сознавал, что в не менее трагической ситуации пребывает и Горбачев. В своей книге «Записки президента» он описывает эту ситуацию так, как будто находится с ним рядом:
«В эти ночные часы Горбачёв лихорадочно пытался обдумать произошедшие перемены. Находиться под домашним арестом, фактически в четырех стенах, не зная, что произойдёт буквально в следующую минуту, было, конечно, очень тяжело. Просто невыносимо.
Чуть позже он решит записать на любительскую видеокамеру короткое заявление с выражением своей позиции по отношению к путчу. Видеокамеру Горбачёву оставили, как и коротковолновый радиоприёмник. Вероятно, в тот момент, когда я подъезжал к Архангельскому (по прилете из Алма-Аты. – О.М.), Горбачёв отчаянно крутил ручки приёмника, перескакивая с волны на волну, пытаясь что-то поймать, хоть какие-то новости. Но новостей о путче не было. Пока. А Горбачёву необходимо было срочно сопоставить то, что ему сказали путчисты, с официальной информацией. Но будет ли она? Может быть, это вообще какая-то провокация? Самое страшное – это то, что произошла полная консолидация армии, КГБ, милиции. Издавна эти силы являлись самыми грозными, самыми влиятельными в СССР. Над ними всегда был только один контролёр – коммунистическая партия. Сейчас она уже не контролировала ситуацию, она просто участвовала в путче.
Думаю, что для Горбачёва эти часы были самыми страшными. Потому что это были часы полной неизвестности. Полной непредсказуемости…»
Очень трогательно выглядит это сочувствие Ельцина Горбачеву, сопереживание с ним… Вроде бы два непримиримых политических противника. Но вот жизнь заставила их объединиться, занять места плечом к плечу, локтем к локтю, в одном ряду обороны против путчистов.
Хотя позднее, получив больше информации, Ельцин станет несколько иначе оценивать место и роль Горбачева в августовских событиях.
К путчу подвел сам Горбачев
Да уже и тогда, сочувствуя Горбачеву, Ельцин вместе с тем считает, что к путчу подвел сам Горбачев, его непоследовательная и самоубийственная политика. В результате этой политики Горбачев фактически оказался в изоляции еще до того, как его изолировали в Форосе. И путчисты прекрасно это понимали:
«Путч… – пишет Ельцин, – готовился довольно нагло и спокойно. Путч, участники которого почти не боялись ответной реакции, чувствуя под ногами вполне твёрдую почву… В борьбе с КГБ Горбачёву, как считал Крючков, совершенно не на кого опереться. Генеральный секретарь, а теперь и Президент Советского Союза (правда, избранный каким-то странным путём) завис в невесомости.
Представить эту теорию в общих чертах можно так. Горбачёв уже давно не являлся лидером процесса реформ. Его уступки демократам в ходе ново-огаревских переговоров были вынужденными и в некотором смысле тактическими…
Все многочисленные митинги, которые зимой и весной 91-го будоражили Москву (и в каком-то смысле стимулировали Президента СССР на новые идеи и действия), были, в общем-то, «антигорбачевскими».
С другой стороны, Горбачёв не мог опереться и на парламент, который когда-то был ему послушен. Верховный Совет целиком контролировался Лукьяновым. Противодействие со стороны депутатов и экономической реформе, и новому Союзному договору, и вообще горбачевской «перестройке» не вызывало сомнений. Этот парламент в большинстве своём представлял бывшую советскую номенклатурную элиту, недовольную «перестройкой».