Огромное раздражение назрело и в армии. Причин было масса: конверсия, свёртывание оборонной промышленности, изменение стратегической концепции, уступки Западу в области вооружений, абсолютно неподготовленная передислокация войск из Восточной Германии, вынужденное участие в межнациональных конфликтах, которые подвергали угрозе жизнь и здоровье военнослужащих и их семей.
Наконец, дала трещину и основная опора горбачевской власти – исполнительная вертикаль. Новый премьер Павлов за период с апреля по июнь очень резко обозначил независимость своей позиции, «особое мнение» по многим экономическим и политическим вопросам, противодействие общему курсу горбачевской администрации. Это дало мощный и совершенно неожиданный резонанс. Для того, чтобы «окоротить» зарвавшегося Павлова, у Горбачёва, как вдруг выяснилось, не было никаких средств и возможностей. Не было «верхней структуры», которая бы согласованно принимала жёсткие решения под влиянием Президента. Политбюро было, по сути, легально отстранено от власти. Президентский совет, после ухода оттуда Шеварднадзе, Бакатина, Яковлева, перестал быть тем органом, на который можно было опереться. Компартия раскололась на левых, правых и центристов и была очень недовольна своим официальным лидером.
Горбачёв оказался в одиночестве.
Крючков внимательно изучал ситуацию, сложившуюся вокруг главного «прораба перестройки». Метания Горбачёва между разными политическими силами дорого стоили первому и последнему Президенту СССР.
По агентурным данным, Горбачёв потерял доверие широких слоёв населения и начал терять авторитет у главных западных политиков. В справке КГБ, представленной Крючкову, говорилось, что «…в ближайшем окружении Дж. Буша полагают, что М.С. Горбачёв практически исчерпал свои возможности как лидер такой страны, как СССР… В администрации Буша и правительствах других западных стран пытаются определить возможную кандидатуру на замену Горбачёва»…
Дело не в том, насколько это сообщение КГБ соответствовало действительности, важно, что Крючков явно опирался на эти данные, строя тактику заговора. Тактику не чисто военного переворота, а фактически легальной, административной трансформации в верхних эшелонах власти – замены «всем надоевшего» Горбачёва».
Горбачев знал о заговоре?
Как не раз уже говорилось, у многих тогда возникли подозрения – они сохранились и позже, сохраняются до сих пор, – что Горбачев каким-то образом был связан с ГКЧП: может быть, и не участвовал в заговоре, но особо и не препятствовал ему, знал о нем, и при этом не принял меры, чтобы его не допустить, выжидал, чем окончится дело. Сами гэкачеписты, впрочем довольно невнятно, потом утверждали, что действовали с благословения президента. Болдин, например, в своей книге «Крушение пьедестала» пишет, что в своих действиях он и его подельники исходили из того, что в прошлом, начиная с января 1981 года, Горбачев не однажды заводил разговор о необходимости ввести в стране чрезвычайное положение, давал разным сотрудникам поручения разработать соответствующий план.
Вот только вопрос: если была такая уверенность, что Горбачев примет их план, зачем отключать у него ВСЕ телефоны, зачем врываться к нему без предупреждения в сопровождении вооруженных людей, зачем объявлять его тяжело больным, не способным управлять страной?
Объяснение тут может быть одно: НЕКОТОРАЯ НАДЕЖДА, ЧТО ГОРБАЧЕВ ПРИМКНЕТ К НИМ ИЛИ ХОТЯ БЫ ПРОСТО ОБЪЯВИТ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, БЫЛА, НО ВОТ УВЕРЕННОСТИ В ЭТОМ НЕ БЫЛО.
А раз уверенности не было, следовало готовиться и к другому сценарию – без Горбачева, изолировав его в Форосе, как-то объяснив эту изоляцию народу (объяснили – он, мол, «тяжело заболел»).
Подозрения насчет роли Горбачева, видимо, сразу возникли и у Ельцина. В «Записках президента» он пишет, что когда он услышал утром 19 августа вместе с передававшимися документами ГКЧП заявление Лукьянова по поводу нового Союзного договора (дескать, этот договор во многом противоречит Конституции), ему представились два возможных варианта, как этот человек, близкий друг и соратник Горбачева, мог оказаться в этой компании:
«Первый вариант – Лукьянов предал своего друга и шефа. Второй, более сложный, но который тоже надо просчитывать: Горбачёв знает обо всей ситуации, это подготовленный им сценарий – грязные руки расчистят ему путь, он сможет вернуться в новую страну, находящуюся в режиме чрезвычайного положения. И потом можно будет разобраться и с демократами, и с российским руководством, и с «обнаглевшими» прибалтийскими странами, и с остальными союзными республиками, последнее время поднимающими голову. Можно будет решить все вопросы. Мы – российское руководство – призываем к гражданскому неповиновению, акциям протеста. Вот-вот вокруг Белого дома построят баррикады, неизбежны столкновения. А тут появляется Горбачёв, руками Янаева и Лукьянова торпедировавший Союзный договор…»