Еще более поразительное письмо Крючков из своего заточения написал 25 августа Горбачеву:
«Уважаемый Михаил Сергеевич!Огромное чувство стыда − тяжелого, давящего, неотступного − терзает постоянно. Позвольте объяснить Вам буквально несколько моментов. Когда Вы были вне связи, я думал, как тяжело Вам, Раисе Максимовне, семье, и сам от этого приходил в ужас, в отчаяние. Какая все-таки жестокая штука эта политика! Будь она неладна. Хотя, конечно, виновата не она. 18 августа мы последний раз говорили с Вами по телефону. Вы не могли не почувствовать по моему голосу и содержанию разговора, что происходит что-то неладное. Я до сих пор уверен в этом. Короткие сообщения о Вашем пребывании в Крыму, переживаниях за страну, Вашей выдержке (а чего это стоило Вам) высвечивали Ваш образ. Я будто ощущаю Ваш взгляд. Тяжело вспоминать об этом. За эти боль и страдания в чисто человеческом плане прошу прощения. Я не могу рассчитывать на ответ или какой-то знак, но для меня само обращение к Вам уже стоит чего-то. Михаил Сергеевич! Когда все это задумывалось, то забота была одна − как-то помочь стране. Что касается Вас, то никто не мыслил разрыва с Вами, надеялись найти основу сотрудничества и работы с Б.Н. Ельциным. Кстати, в отношении Б.Н. Ельцина и членов российского руководства никаких акций не проводилось. Это было исключено. В случае необходимости полагали провести временное задержание минимального числа лиц − до 20 человек. Но к этому не прибегли, считали, что не было нужды. Было заявлено, что в случае начала противостояния с населением операции немедленно приостанавливаются. Никакого кровопролития. Трагический случай произошел во время проезда дежурной военной машины БМП по Садовому кольцу. Это подтвердит следствие. К Вам поехали с твердым намерением доложить и прекращать операцию. По отдельным признакам уже в Крыму мы поняли, что Вы не простите нас и что нас могут задержать. Решили доверить свою судьбу Президенту. Войска из Москвы стали выводить еще с утра в день поездки к Вам. Войска в Москве просто были не нужны. Избежать эксцессов, особенно возможных жертв, − было главной заботой и условием. С этой целью поддерживали контакты. У меня, например, были контакты с Г. Поповым, Ю. Лужковым, И. Силаевым, Г. Бурбулисом и, что важно, многократно с Б.Н. Ельциным. Понимаю реальности, в частности, мое положение заключенного, и на встречу питаю весьма слабую надежду. Но прошу Вас подумать о встрече и разговоре со мной Вашего личного представителя. С глубоким уважением и надеждами В. Крючков».
Такие вот слезливые покаянные письма. Впрочем, вскоре посла амнистии, дарованной ему и его подельникам Госдумой (точнее говоря – единомышленниками путчистов, оказавшимися в большинстве в этом органе), Крючков забудет о словах раскаяния и до конца жизни будет изображать из себя «национального героя», пытавшегося спасти Родину и пострадавшего за это.
Легко представить, как бы повел себя этот деятель и его подельники, во что бы они превратили страну, сколько голов полетело бы, если бы они тогда победили. А это, в общем-то, было вполне возможно.
Вернувшись из Фороса, Горбачев оказался в двусмысленном положении. С одной стороны, да, все закончилось благополучно, его освободили из плена, с другой… Битву выиграл не он, битву выиграл Ельцин. И теперь Горбачеву приходилось нащупывать новую тональность в их отношениях – такую, чтобы она позволяла ему сохранять достоинство – достоинство президента хотя и стремительно рассыпающейся, но пока до конца еще не рассыпавшейся страны (а Горбачев к тому же продолжал надеяться: несмотря ни на что процесс рассыпания удастся остановить). Заранее было ясно, что Ельцин не станет слишком усердно помогать ему в решении этой задачи – сохранения президентского достоинства.
С момента, как Горбачев вернулся в Москву, и до его отставки они с Ельциным встречались, по воспоминаниям Бориса Николаевича, восемь − десять раз. Ельцин сразу же потребовал, чтобы все кадровые назначения президент СССР согласовывал с ним. Услышав это требование, пишет Ельцин, «Горбачев посмотрел на меня внимательно. Это был взгляд зажатого в угол человека».
Тем не менее, первые послепутчевые назначения, причем важнейшие, Горбачев сделал без оглядки на Ельцина: министром обороны назначил бывшего начальника Генштаба Моисеева (того самого, который с началом путча, а может быть, и раньше, «приватизировал» ядерное оружие СССР), председателем КГБ − бывшего заместителя Крючкова Шебаршина… На посту министра иностранных дел оставил Бессмертных.
Едва узнав об этих назначениях из сообщений информагентств, Ельцин, по его воспоминаниям, позвонил Горбачеву (дело было ночью):