- Да поймите же: я боролся не против церкви как таковой, а против ее служителей, враждебных нашей идеологии. Вот пример.
26 марта 1942 года со всех церковных кафедр нашей страны было оглашено «Пасторское послание немецких епископов о положении католической церкви в Германии», которое обвиняло «национал-социалистическое правительство в нарушении установленного конкордатом (моим соглашением с римским папой) принципа гражданского мира. И это, дескать, несмотря на то, что 93 процента германского народа исповедуют христианство, а бесчисленное множество католиков на передовых позициях черпают мужество из своей веры и отмечены наградами за свое героическое поведение. Те, кого их религиозное чувство приводит в церковь, подвергаются преследованиям; за священниками установлена слежка; в школах-интернатах (например, в национал-политических воспитательных заведениях) запрещено преподавание закона Божьего, всячески препятствуется воспитанию детей в религиозном духе; заповедь «Не убий!» нарушается организованным в соответствии с приказом правительства убийством неизлечимо больных и показом тенденциозных фильмов («Я обвиняю»); нарушается право собственности (конфискации монастырского имущества), и поэтому возвращающиеся с фронта члены монашеских орденов не находят себе приюта и вообще вынуждены в дальнейшем опасаться покушений на их частную собственность.
Я приказал, чтобы в прессе не только не велось никакой полемики с пасторским посланием, но, напротив, всячески подчеркивалось единение тыла и солдат... Противодействовать посланию следует лишь с помощью честной, объективной информации».
- А что там про убийство больных говорилось? - спросил Ельцин.
- 1 сентября 1939 года Гитлер издал секретный указ (так называемую программу эвтаназии) об умерщвлении «неизлечимо больных». Он не только распространялся на многочисленные категории инвалидов, хронических больных, умственно неполноценных, но мог также произвольно применяться в отношении политических противников режима. 28 июля 1941 года епископ граф фон Гален возбудил перед прокуратурой при Мюнстерском земельном суде и перед полицей-президентом Мюнстера дело о групповом убийстве душевнобольных людей. В результате этого и других подобных протестов выполнение «программы эвтаназии» (после того как к августу 1941 года число ее жертв уже составило более 70 000 человек) было несколько приторможено, но не отменено. Уже 26 сентября епископ вынужден был возобновить свой протест посредством оглашения его с церковных кафедр Ольденбургского округа, - лекторским тоном доложил Ницше.
- Как ты об этом спокойно говоришь!
- Почему спокойно? Я глаголю об этом с глубочайшим волнением – потому что наконец-то моя философия воплотилась в жизнь!
- Ты не упрекаешь гитлеровцев за их злодеяния?! Ты не признаешь ни Десять заповедей, ни Христова учения?!
- Конечно, нет! «Что ягнята не любят крупных хищных птиц – это понять не трудно, но это не является еще причиной ставить упрек большим хищным птицам, что они хватают маленьких ягнят. И если ягнята говорят между собой: «эти хищные птицы злы, и тот, кто наименее подобен хищной птице, кто, напротив, является их противоположностью – ягненком, разве тот не хорош»? то ничего нельзя возразить на такое построение идеала, хотя хищные птицы посмотрят на это с насмешкой и скажут: «Мы ничего не имеем против этих добрых ягнят, мы их даже любим, что может быть вкуснее нежного ягненка».
Требовать от силы, чтобы она не проявляла себя силою, чтобы она не была желанием одолеть, сбросить, желанием господства, жаждою врагов, сопротивлений и торжества, это столь же бессмысленно, как требовать от слабости, чтобы она проявлялась в виде силы...
Угнетенные, подавленные, подвергшиеся насилию в мстительном лукавстве бессилия говорят: «Будем иными, чем злые, т.е. добрыми. А добр всякий, кто не производит насилия, никого не оскорбляет, не нападает, не воздает злом за зло, кто месть предоставляет Богу, кто подобно нам скрывается, уступает дорогу всему злому и вообще немногого требует от жизни, подобен нам, терпеливым, скромным, справедливым». Относясь к этому холодно и беспристрастно, это значит, собственно говоря, только: «Мы слабые-слабые: хорошо, если мы не будем ничего такого делать, на что у нас не хватает сил»; но это резкое признание факта, это ум низшего порядка, свойственный даже насекомым (которые притворяются мертвыми, чтобы не делать «слишком многого» в случае большой опасности)...»