У Гитлера с раннего детства болел желудок, причем врачи считали, что это было не органическое, а нервное заболевание.
Фюрера всю жизнь преследовали колики в животе, и он соблюдал строгую вегетарианскую диету. Несмотря на это, Гитлера постоянно мучили газы, что часто приводило к весьма неловким ситуациям, особенно при сильных психических нагрузках. В молодости он переболел туберкулезом и постоянно страдал из-за болезни дыхательных путей. С возрастом развились еще и гипертония, сердечно-сосудистая недостаточность.
С самых ранних лет у Гитлера начались нелады с левой рукой, что заметно уже на первом кинохроникальном кадре, на котором он фигурирует. Кинокадры также безошибочно свидетельствуют, начиная с 1941 года, о болезни Паркинсона у фюрера; синдром этот носил левосторонний характер.
«Я до сих пор поражаюсь, с каким спокойным фатализмом мы обсуждали за едой самые удобные и наименее мучительные способы самоубийства. «Самый верный способ, - говорил Гитлер, - вставить ствол пистолета в рот и нажать спусковой крючок. Череп разлетается в куски, и смерть наступает мгновенно». Ева Браун ужаснулась. «Я хочу, чтобы мое тело было красивым, - запротестовала она, - я лучше отравлюсь». Она вынула из кармана своего элегантного платья маленькую капсулу из желтой меди. В ней был цианид. «Это больно? - спросила она. - Я так боюсь долгой и мучительной агонии. Я приняла решение умереть, но хочу, чтобы это было, по крайней мере, без мучений». Гитлер объяснил ей, что смерть от цианида безболезненна. «Она наступает через несколько минут. Нервная и дыхательная система сразу парализуется». Это объяснение побудило фрау Кристиан и меня просить у фюрера одну из таких капсул. Генрих Гиммлер, министр внутренних дел и глава гестапо, как раз только что принес несколько дюжин. «Вот капсула для вас, фрау Юнге», - сказал мне Гитлер».
...Это был самый жуткий день рождения, на каком когда-либо присутствовал Ельцин. Атмосфера «мероприятия» привела всех в трепет, им хотелось, чтобы она поскорее кончилась. Но конец празднества ознаменовался началом новых мук...
Вперед вышла Ева Браун:
- А теперь я хотела бы от имени фюрера и своего собственного пригласить всех находящихся в этом кабинете на нашу свадьбу...
Впервые о своем неизбежном печальном конце Ева догадалась, когда узнала о покушении на своего возлюбленного в июле 1944 года. Как только восстановили связь с штаб-квартирой фюрера, она позвонила туда. Затем написала письмо: «Я вне себя. Я умираю от страха, я близка к безумию. Здесь прекрасная погода, все кажется таким мирным, что мне стыдно... Ты знаешь, я тебе говорила, что, если с тобой что-нибудь случится, я умру. С нашей первой встречи я поклялась себе повсюду следовать за тобою, также и в смерти. Ты знаешь, что я живу для твоей любви. Твоя Ева».
С середины 1944 года начались интенсивные бомбардировки «Бергхофа». Обитатели прятались в бункере, у Евы и там была отдельная комната с ванной. Она бросила все – и ринулась в Берлин, в рейхсканцелярию, хотя и знала, что там ее ждет смерть. Адольф для вида поворчал, что она приехала (он велел ей оставаться в «Бергхофе»), но был доволен. Он чувствовал себя больным и очень одиноким. В начале 1945 года Шпеер предложил ей место в самолете фельдъегерской связи, чтобы улететь из столицы, но Ева отказалась. Гитлер тоже приказал ей спасаться. Его любовница отрицательно покачала головой.
«Ты же знаешь, что я останусь с тобой. Я никуда не поеду». И тогда Гитлер сделал то, чего никогда не делал: поцеловал Еву в губы при всех. Женщины, включая Магду Геббельс и секретарш, все решили остаться. Фюрер настаивал на их отъезде, но безуспешно.
... 22 апреля 1945 года Ева написала своей сестре Гретль:
«Не могу понять, как все это могло произойти, но мы больше не верим в Бога. Посыльный уже ждет письмо. Прими мою любовь и пожелания всего наилучшего, моя верная подруга! Передай привет родителям, они должны вернуться в Мюнхен или Траунштейн. Передай привет всем друзьям. Я умираю так же, как и жила. Мне не будет это тяжело. Ты знаешь это.
Всех люблю и целую,
Ваша Ева.
Сохрани это письмо, пока не узнаешь о нашем конце. Я знаю, я требую от тебя слишком многого, но ты храбрая. Может быть, все снова будет хорошо, но он потерял надежду, а мы, боюсь, надеемся напрасно».