- У Кобы – двойственная натура, - заметил председатель Бакинской коммуны Степан Шаумян. - В Баку на заседании комитета РСДРП я обвинил Сталина в том, что он – провокатор охранки, похитил партийные деньги... Тот ответил мне своими обвинениями. Выяснить, кто из нас прав, не удалось: его арестовали...
- Жаль, что тебе, как и еще 25 бакинским комиссарам, отрубили голову...
- Разве их не расстреляли? - удивился Ницше.
- Нет, их казнили именно так, - объяснил Сталин. - А то бы за те облыжные обвинения Шаумян так легко не отделался...
- Сталин, где у тебя совесть? Ты пылаешь местью даже к мертвому товарищу по партии, - грустно прошептал главный бакинский комиссар.
- Ты вряд ли читал Шекспира, Степан. Повышай свое образование: послушай, что сказал на сей счет герой его пьесы – король Ричард III:
«Да не смутят пустые сны наш дух:
Ведь совесть – слово, созданное трусом,
Чтоб сильных напугать и остеречь.
Кулак – нам совесть, и закон нам – меч».
- Когда-то ты читал нам совсем другие стихи... Свои... - печально сказал Серго.
...Юноша с черными, как смоль, всклокоченными волосами, пламенными желтыми глазами декламировал свое стихотворение восхищенным друзьям:
«Шел он от дома к дому,
В двери чужие стучал.
Под старый дубовый пандури
Нехитрый напев звучал.
В напеве его и в песне,
Как солнечный луч, чиста,
Жила великая правда -
Божественная мечта.
Сердца, превращенные в камень,
Будил одинокий напев.
Дремавший в потемках пламень
Взметался выше дерев.
Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.
Сказали ему: «Будь проклят!
Чашу испей до дна...
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!» (Перевод Льва Котюкова).
Кровавый диктатор, переживавший те назабываемые минуты юности, когда он был озарен мечтой, поэзией, вдохновением, вдруг понял, как низко опустился – и теперь плакал, что делал очень редко в жизни...
- Журнал «Иверия» в 1895-1896 годах опубликовал семь стихов Сосо. Редактор, лучший грузинский поэт, князь Илья Чавчавадзе, верил в его талант и напутствовал его: «Следуй этой дорогой, сын мой». В 1907 году этот его стих был помещен в «Грузинскую хрестоматию, или Сборник лучших образцов грузинской поэзии». В те годы мальчик и взял себе псевдоним Коба – по имени героя повести известного писателя Казбеги «Отцеубийца». Это – кавказский Робин Гуд, - просветил Ницше своего спутника. - Правда, уже тогда в его поэзии отражалось стремление к высшей власти. Вот, например, послушай такие строки:
«И знай: кто пал, как прах, на землю,
Кто был когда-то угнетен,
Тот станет выше гор великих,
Надеждой яркой окрылен».
- И пророчества дар у него тогда же прорезался! - не упустил случая поиздеваться над Хозяином гогочущий Дьявол. - Он как-то нарисовал словесно мрачную картину:
«Ночью стояли за хлебом -
Не было ни света, ни хлеба».
Именно так в его царствование советский народ и жил!
Душа Сталина шаталась, как крепостная башня под ударами тарана... И его терзания ретранслировались окружающим.
- Что за загогулина, панимаш? - ЕБН попытался рассеять одолевшие его «непонятки». - В гитлеровской зоне все шло, как по расписанию: муки – отдых, муки – отдых... А здесь совсем наоборот: то болтаем подолгу, то погружаемся бесконечно в целое море пыток...
- Это – отголосок «планового ведения хозяйства в социалистическом обществе», - пояснил довольный Сатана. - Принцип известный: то нега, безделье, болтовня, то аврал и перенапряжение. А здесь и того хуже: большевики ведь у себя в зоне коммунизм построили! Теперь сами эту свежесваренную кашу и расхлебывают!
- Давайте вернемся к набору в СНК, - предложила несколько побелевшая в результате катарсиса - очищения страданием – душа тирана.
- А чего вы время тянете? - издевательски спросил Ницше. - Берите карту СССР и по названиям городов составляйте свой адский совет! В феврале 1923 года Гатчина стала Троцком. В 1924 году появились Зиновьевск, Сталино. Год спустя Царицын превратился в Сталинград. Позже возникли Ворошиловград, Буденновск, Калинин, Кагановическ, Молотов и другие города, названные именами живых вождей. Вот они – достойные кандидаты!
- Это еще как посмотреть... - задумчиво протянул Сталин. - Достойные чего: членства в СНК или мучений за недостаточную ко мне лояльность? Вот тот же Калинин, которого многие считают чуть ли не образцовым сталинцем, долго не хотел признавать меня вождем. «Этот конь, - говорил он про меня в тесном кругу, - завезет когда-нибудь нашу телегу в канаву». Лишь постепенно, кряхтя и упираясь, он повернулся против Троцкого, затем – против Зиновьева и, наконец, еще с большим сопротивлением – против Рыкова, Бухарина и Томского, с которыми был теснее всего связан своими умеренными тенденциями. А почему он метаморфозу претерпел? Я его перевоспитал: посадил его жену. Он среагировал правильно: покорился. По супруге, впрочем, не скучал: этот старый козел утешался с молоденькими балеринами.