Дамочки с визгом разлетелись, словно снесенные порывом сильного ветра бабочки...
- Куда ж вы, душечки?! - скорбно завопил охальник, хотя на его физиономии было прямо-таки написано совершенно противоположное чувство.
- Вы в своем амплуа, герр Барков: весьма остроумны, но еще более похабны! - поклонился незнакомцу Ницше.
- «Пышность целомудрия ввела сию ненужную вежливость, а лицемерие подтвердило оное, что заставляет говорить околично о том, которое все знают и которое у всех есть...» Ах, милсдарь, все тайком читают оную книгу; однако «... в то ж самое время, не взирая ни на что, козлы с бородами, бараны с рогами, деревянные столбы и смирные лошади предадут сию ругательству, анафеме и творцов ея»! Не уподобляйтесь сим!
Наконец-то Ельцин понял, кто эпатировал девиц!
- Да ты ж Барков, автор «Луки...» - матерную фамилию он произносить побрезговал.
- Не имею чести, сударь, ни знать Вас, ни быть автором сей забавной поемы, в коей, как и в моей «книге, ни о чем более не написано, как о п...здах, х...ях и е.. лях».
- Не стыдно тебе похабщину все время нести?
- «... Чего ж, если подьячие говорят открыто о взятках, лихоимцы о ростах, пьяницы о попойках, забияки о драках, без чего обойтись можно, не говорить нам о вещах необходимых - «х...е» и «п...зде»?! Впрочем, я сей момент лучше побеседовал бы о радостях Бахуса, нежели Венериных забавах....
- Да ты ж тоже был любитель бухать! - ЕБН сразу воспылал товарищеским чувством к единомышленнику.
Самый популярный жаргонизм в лексиконе россиян на рубеже второго и третьего тысячелетий не входил в словарный запас поэта екатерининских времен, но чуткий к слову, а главное – сильно пьющий Барков сразу ухватил его смысл:
- Какая сочная термина! Да Вы, милсдарь, по всему видать, - изрядный пиит! Как я!
- Он действительно, как Вы – изрядный пиак! - откуда только Ницше откопал этот анахронизм, впрочем, пришедшийся вполне к месту.
- Да я вообще-то президент! - заявил экс-гарант, которому вовсе не хотелось слыть бумагомаракой или выпивохой.
Должность эта, в эпоху Баркова, еще не имела в отечестве того статуса, которое обрела впоследствии, а потому ввергла Ивана Семеновича в ступор:
- Какого клуба президент? Немецкого, Голландского или Аглицкого? Не припомню, чтобы видел Вас там, сударь!
- Президент России, правда, бывший...
- Нешто матушка – Расея клуб?
Ельцин попытался сделать уточнение, однако только усугубил обстановку:
- Ну, раньше такую роль играл у нас Генеральный секретарь партии...
- Партии бывают у товаров: соленой рыбы, вина... Еще бывают партии в играх: карты, шахматы, шашки... Секретарь партии шампанского, да еще генеральный... Ничего не соображу! - мотал призрачной головой знаменитый матерщинник. - Чтобы Вас понять, милсдарь, надо как следует бухнуть... Или бухать... или побухать... Как правильно?
- По всякому верно! - утешил его ЕБН.
- Ах, сколь изрядный и многозначительный глагол! Жаль, при жизни не знал! Так мы с Вами, оказывается, коллеги! Я ж тоже восемнадцать лет секретарем был у гордости нашей науки господина Ломоносова. Как же мы с ним вакхическими возлияниями беса тешили...
- И не одного, а целый легион! - загоготал Повелитель мух.
- Молчи, Плутон! - отмахнулся от него Барков. - Бывалочи, испьем мы с любезнейшим Михал Васильевичем бутылей по пять вина или по штофику водочки...
- У нас говорили: «принять на грудь», - пополнил образование собеседника Борис Николаевич.
- Ах, сколь славная метафора! - опять пришел в восторг Иван Семенович. - Век бы Вас слушал, сударь! Так вот, отдав должное Бахусу, берем мы с господином академиком, значит, оглобли...
- Я тоже оглоблями драться любил! - прослезился ЕБН.
- ... или дубье какое-либо крепкое - и идем в немецкий квартал профессоришек чужеземных поучить уму-разуму, чтоб расейской науке не гадили... Ну, перила там сломаем с калиткою и забором, стекла в окнах побьем – а если повезет, то и морды тем, кого поймать удастся... Гуляли, пока околоточные нас не вязали. Ох, золотое было времячко... Еще, конечно, вирши сочиняли, обсуждали их вместях... Михал Васильевич, правда, успевал изрядно наукой заниматься, а я ему бумаги переписывал, переводы делал... А опусы свои нравоучительные декламировал в кружке вельмож знатнейших, что собирались у их сиятельства графа Григория Алексеевича Орлова...
- Ух, и надрался бы я вместе с тобою и Ломоносовым с радостью! - Ельцина переполняли старые добрые чувства. - Сообразили бы на троих! Да вот только в аду и выпить нечего! А скажи, как ты умер? - вдруг перешел он от радостных воспоминаний к грустным. - Про тебя такие анекдоты рассказывали, панимаш!