- Эсэсовцы ностальгируют, - пояснил Ницше. - Сентенции сии были начертаны на воротах самых смертоносных концлагерей – Бухенвальда, Освенцима...
- А «Четвертый Полувечный»? Может, полу-увечный?
- Не ехидничай. Гитлеровский рейх был обьявлен «Третьим тысячелетним», а просуществовал 4482 дня, менее дюжины лет. Фюрер вполне справедливо объявил свою зону в преисподней наследницей того адского государства, которое он организовал при жизни. Так как никто, кроме Бога – Отца, не знает, когда придет Конец Света, Адольф на вечность своего владения не претендует, тем не менее сроки сокращать не хочет. Полувечность – тоже очень долго.
Миновав караульных, которые смотрели на пришельцев, будто овчарки карателей из зондеркоманды – на пленных белорусских партизан (укусить хочется, да без команды «фас!» - нельзя), провожаемый и провожающий спустились в подземный бункер (на двери краской было написано «Вольфшанце» - «Волчье логово») и повлеклись лабиринтами серых бетонных коридоров.
- Зачем создавать самому себе инферно внутри ада? - выразил вслух свое недоумение Ельцин.
- В посмертии, как и перед кончиной, дикие звери стараются забиться в хорошо знакомое, привычное место, им чаще всего оказывается логово, - блеснул натуралистическими познаниями философ.
- Но ведь Гитлер – не зверь!
- Разве? Он даже партийный псевдоним себе выбрал Вульф – Волк! Впрочем, в чем-то ты прав. От рождения он хищником не был. Поэтому я и люблю посещать его берлогу. Пытаюсь и все никак не могу понять: как простой мальчишка, писавший сентиментальные стихи (правда, плохонькие), нежно ухаживавший за смертельно больной матерью, не позволявший грубостей в отношении женщин и завоевавший любовь и преданность многих из них, при этом не ставший распутным; человек , которого обожали народные массы и дети; солдат, честно воевавший на фронтах Первой мировой войны, - как мог он стать одним из самых страшных монстров в истории?! «... И это привлекло меня тою притягательною силою, какой обладает все противоречащее, все противоположное». К тому же он любил мою философию!
Представшая их взору картина заслуживала быть завершающим кадром из кинофильма «Взятие Берлина». Она являла собой копию подземной рейхсканцелярии: коридоры, комнаты охраны, кабинеты, эсэсовцы, редкие женщины, встревоженные вожди рейха. Ницше направился было к дубовой двери с табличкой «Фюрер», однако его остановил начальник охраны, вскинувший руку в нацистском салюте. У Ельцина зачесались кулаки от желания дать фрицу в морду, но душа не позволила себе потешиться.
- Хайль Гитлер! - проорал эсэсовец (и размерами, и цветом костюма, и манерой разговора он напоминал кинематографического суперзлодея Дарт Вейдера из фантастической саги «Звездные войны») и замолк, ожидая ответного приветствия.
- Ах, оставьте все эти китайские церемонии, милейший, - манерно, с барским видом бросил ему Ницше. - Герр Гитлер заказал моего спутника и просил доставить его как можно быстрее.
- Пройдите в кабинет. Шеф там, но придется подождать, пока он придет в себя...
- Опять самоубийство? Или очередной приступ словоблудия?
- Нет, фюрер впал в детство.
- Чего, чего? - Ельцин был ошарашен. Душенька философа лишь философски улыбнулась.
Они зашли в столь же обширный и уютный, как холодильник на советской овощебазе, кабинет, где перед присутствующими, будто миражи в пустыне, одна за другой возникали и сменялись сцены из детства Гитлера. Странным образом все не только видели происходящее, но и ощущали то, что чувствовал маленький Адольф, – и мучились вместе с ним. То, что было непонятно эрзац-Данте, по ходу дела пояснял его эрзац-Виргилий.
- Адольф Гитлер, который мечтал о создании новой расы господ (на эту идею его навели, в том числе, и мои сочинения), происходил из простой крестьянской семьи. За исключением его папаши никто из его предков не покидал отсталого района Австрии, затерянного в лесах, площадью всего 50 квадратных километров. Внутри семьи зафиксированы случаи инцеста и наследственных заболеваний.
Тут к ним подошла среднего роста душа мужчины, гладко причесанного – волосок к волоску – с аккуратным пробором. Подбородок убегает назад, отнюдь не волевой. Щеки слегка одутловатые. Кажется, у него нет возраста, весь он какой-то пожухлый. Он всегда в сапогах, даже будучи в штатском, и в нахлобученной широкополой шляпе. И – в пенсне! ЕБН узнал Гиммлера.