- Про то, будто меня нашли мертвого, засунувшего голову в печь, а на моей голой жопе было написано:
«Жил Барков - грешно,
А умер – смешно!»
Эпитафию сию незадолго до кончины я и вправду сам для себя сотворил. А сгинул хоть и смешно, и грешно, однако приятно: под хмельком и на бабе...
- Уникальная эпитафия, вполне соответствующая способу ухода в мир иной, - пожевал призрачными губами философ.
- Лучший посмертный отзыв обо мне дал Пушкин! - гордо воскликнул запрещенный на века пиит. - Эй, Александр Сергеевич, повторите свои слова для почтеннейшей публики!
- «Однажды зимним вечером
В бордели на Мещанской
Сошлись с расстриженным попом
Поэт, корнет уланский,
Московский модный молодец,
Подъячий из сената
Да третьей гильдии купец,
Да пьяных два солдата.
Всяк, пуншу осушив бокал,
Лег с бл...дью молодою
И на постели откатал
Горячею ел...ою...»
- Если можно, без вступления! Не надо про попа, лишившегося силы мужской! Обо мне расскажите! - взмолился Барков.
- «... Готов с постели прянуть поп,
Но вдруг остановился.
Он видит — в ветхом сюртуке
С спущенными штанами,
С х...иной толстою в руке,
С отвисшими м...дями
Явилась тень — идет к нему
Дрожащими стопами,
Сияя сквозь ночную тьму
Огнистыми очами.
- «Что сделалось с детиной тут?!» -
Вещало привиденье.
- «Лишился пылкости я м...д,
Е...дак в изнеможении,
Лихой предатель изменил,
Не хочет х...й яриться».
- «Почто ж, е...ена мать, забыл
Ты мне в беде молиться?»
- «Но кто ты?» - вскрикну Е...аков,
Вздрогнув от удивленья.
- «Твой друг, твой гений я — Барков!» -
Сказало привиденье».
- Упоительно! - утонул в неге матерщинник. - А какой неожиданный подход к теме! «Х...ина толстая» … Мужской уд, воспетый в женском роде! Это скачек — нет, это революционный прорыв в отечественной словесности! Браво, маэстро! А какое богохульство! Ах, душа моя, Александр Сергеевич, Вы же меня к Творцу приравняли или, на худой конец, к святым! Мне оказывается, можно молиться об усилении «пылкости м...д»! Вы — не просто мой наследник, Вы превзошли меня в тысячу раз! Какой шедевр! У меня нет слов — одни выражения!
- И все наверняка неприличные, - уверенно прокомментировал Ницше.
- И че, с таким, с позволения сказать, отзывом Пушкина ты, Барков, рассчитываешь на века в памяти благодарного потомства остаться, панимаш?! - не удержался от сарказма Борис Николаевич,
- Не, есть ведь не только поэма «Тень Баркова», есть еще и официальный панегирик мне «от солнца отечественной поэзии»! Изложите, господин Пушкин!
- «Барков – это одно из знаменитейших лиц в русской литературе; стихотворения его в ближайшем будущем получат огромное значение... Для меня... нет сомнения, что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будет полное собрание стихотворений Баркова».
- Прав Пушкин! - признал ЕБН. - Теперь вспомнил, что упомянутое собрание издали в 1992 году, сразу после того, как я стал президентом РСФСР... Признаюсь, правда, я его не читал, только слышал о нем – доложили мне, панимаш... Во какая загогулина! Слышь, Фридрих, а почему Дьявол разрешает нам с классиками общаться? Ведь, несмотря на личные грехи, они, ну, многие из них, учили народ высокой морали...
Объяснение он получил от самого хозяина преисподней:
- Чтение классиков весьма порицалось средневековым духовенством и, наоборот, было угодным мне. В X веке грамматику Вильгарду из итальянского города Равенна явились однажды ночью три беса, отрекомендовались Виргилием, Горацием и Ювеналом, благодарили за прилежание, с которым он комментирует их сочинения, и обещали в награду, что после смерти он разделит их славу. Грамматик призадумался... Явившись в сонном видении Блаженному Иерониму, Христос велел ангелам высечь его за любовь к древнеримскому великому оратору Цицерону. Дальше объяснять?
... Поэта – матерщинника сменили несколько куда более великих его коллег, родившихся позже.
- Постыдились бы с такими, как господин Барков, дружбу водить! - заявил один из них. - Впрочем, что с Вас взять, Вы из дьявольской эпохи! Это про нее я написал, как бы предвидя: «Бывали хуже времена, но не было подлей!»
- Что ты имеешь против моей эпохи?! - воспылал гневом ЕБН.
- В Ваше время под декламацию моих строк «Сейте разумное, доброе, вечное!» и в прямом, и в переносном смыслах закапывали в землю учителей, врачей, ученых, писателей и поэтов – и напрасно ждали, что на этой почве вырастет нечто достойное!