И его предсказал, больше того, призвал – я! «О, предначертанное моей душе, ты, что называю Роком! Ты, что во мне! Надо мной! Сохрани меня, сбереги меня для великой судьбы!»
- Слава Богу, что Вы долго не прожили и при жизни Вашей к Вам не прислушивались! - подал издалека реплику писатель Готфрид Бени. - «Гегель, Дарвин, Ницше – вот кто стал действительной причиной гибели многих миллионов людей. Слова преступнее любого убийства, за мысли расплачиваются герои и толпы».
- Меньше слушай филистеров и консерваторов, боящихся новых слов и идей, Борис!
- А кого же слушать?
- Меня! «Единая заповедь да будет тебе: останься чист».
- Поздно! Уже не подходит... - с тоской признал Ельцин.
- Тогда другая: «Стань тем, кто ты есть».
- Уже стал – и где я очутился?!
- Как можно было жить на земле, если даже разрушители не прислушиваются к моим заветам? - загоревал «первый имморалист». - Никому не нужны ни мое вдохновение, ни мои труды, ни мое самопожертвование...
- Такие мысли и привели Вас, месье, сначала к сумашествию, затем – к гибели, - выразил скорбь Флобер. - Я плакал, когда писал о Вашей страшной кончине!
«Удивительно ли, что в этом вихре скоростей вдохновения, в этом безудержном водопаде гремящих мыслей он теряет твердую, ровную почву под ногами, что Ницше, разрываемый всеми демонами духа, уже не знает, кто он; что он, безграничный, уже не видит своих границ? Давно уже вздрагивает его рука (с тех пор, как она пишет под диктовку высших сил, а не человеческого разума), подписывая письма именем «Фридрих Ницше»: ничтожный сын наумбургского пастора – подсказывает ему смутное чувство – это уже давно не он, - переживающий неимоверное, существо, которому нет еще имени, колосс чувства, новый мученик человечества. И только символическими знаками - «Чудовище», «Распятый», «Антихрист», «Дионис» - подписывает он письма – свои последние послания, - с того мгновения, как он постиг, что он и высшие силы – одно, что он – уже не человек, а сила и миссия... «Я не человек, я – динамит». «Я – мировое событие, которое делит историю человечества на две части», - гремит его гордыня, потрясая окружающую его пустоту.
... Гибель Ницше – огненная смерть, испепеление самовоспламенившегося духа.
Давно уже пылает и сверкает в судорогах его душа от этой чрезмерной яркости; он сам, в магическом предвидении, нередко пугается этого потока горнего света и ярой ясности своей души. «Интенсивности моего чувства вызывают во мне трепет и хохот». Но ничем уж не остановить экстатического потока этих соколом низвергающихся с неба мыслей; звеня и звуча, жужжат они вокруг него день и ночь, ночь и день, час за часом, пока не оглушит его гул крови в висках. Ночью помогает еще хлорал, возводя шаткую крышу сна – слабую защиту от нетерпеливого ливня видений. Но нервы пылают как раскаленная проволока; он весь – электричество, молнией вспыхивающее, вздрагивающее, судорожное пламя.
... В течение пятнадцати лет восстает Ницше из гроба своей комнаты и вновь умирает; в течение пятнадцати лет переходит он от муки к муке, от смерти к воскрешению, от воскрешения к смерти, пока не взорвется под нестерпимым напором разгоряченный мозг. Распростертым на улице Турина находят чужие люди самого чужого человека эпохи. Чуждые руки переносят его в чужую комнату... Нет свидетелей его духовной смерти, как не было свидетелей его духовной жизни. Тьмой окружена его гибель и священным одиночеством. Никем не провожаемый, никем не узнанный, погружается светлый гений духа в свою ночь».
- Ой, как они мне все надоели – и там, наверху, и тут, внизу! - признался Фридрих. - Пойдем, наконец, к тем, кто тебя заказали, - в Литгетто...
- Куда? - опешил ЕБН.
- Ну, это часть Зоны Творческих Душ, где живут «литературные негры» или «рабы» - на Западе их называют «теневыми писателями». Попросту говоря, это те, кто пишут книги и статьи за важных персон, прикрываясь термином «литературная запись» или «литобработка». Ну, вроде твоего зятя Юмашева...