- Сообщения, - поправил философа бывший ставленник Ельцина. - По старым маклям я из хомута вышел (оправдался перед законом) до того, как здесь стал висеть (отбывать срок). А ты Борис, не кипишись. Я все по понятиям делаю. Ты Меченого с трона скинул? Скинул! А я чо — в плечах уже тебя? Вон Пугачева про тебя песню пела...
- Эт какую?! - опешил пахан.
- «Все могут короли»! А про меня никто не пел! Ты побыл жуликом — теперь моя очередь!
- Так Вы всю жизнь жуликом были, насколько я слышал! - Ницше аж рот открыл от удивления.
- Ну, я имел в виду, что мой черед стать главшпаном, - пояснил Аксененко.
- В преисподней?!
- А хоть где!
- Так, давайте отложим вашу упоительную болтовню, - вмешался Дьявол, - и приступим к делу — судебному делу. Распределим роли. Я — судья, Колька Железнодорожный — обвинитель, Борька Трехпалый — обвиняемый, Федя Философ (Ницше скривился) — адвокат... Кого нехватает? А, присяжных... Кто ими станет? Хотите? - предложил он собравшимся.
- Не, нам западло...
- А если вас назвать народными заседателями?
- Еще чего! Присяжные иногда хоть что-нибудь решают, а народные заседатели были золотыми рыбками в аквариуме: только рот разевали... Сплошные Васи с парашютом (ротозеи)!
- Лады, тогда я приглашу независимых и посторонних — сотрудников моей администрации. Эй, крысы канцелярские, сюда!
Кремль в который раз испытал нашествие инфернальных юристов.
- Как дела, хвостатые?
Хор голосов ответил вразнобой:
- Перебираем!
- Подшиваем!
- Откладываем!
- Дела у прокурора, у нас делишки.
- Что-то вас слишком много... Эй, а кто-нибудь на приеме свежеупокоенных остался? - всполошился Повелитель мух.
- Не...е... Мы, как врожденные бюрократы, ушли, оставив на столах записочки: «Меня нет и больше не будет»...
- Не пойдет!
- Так ведь свежеупокоенные все равно мучаются — неизвестностью...
- Пекло — не Россия: здесь должен царить порядок! Двенадцать крыс — присяжные, остальные - обратно в канцелярию! Министр путей обогащения...
- Обижаешь, начальник! - возмутился Аксененко. - Перед корешами позоришь!
- Куда уж тебе дальше позориться-то... Ладно, назовем тебя: обвинитель. Давай, выступай по делу!
- Так я только по делу и выступаю!
- Клятву приноси!
- Варнацкое слово на варнацкую честь!
- Харэ воду гнать! - помнящий о сокращающемся сорокадневном сроке ЕБН решил ускорить процесс.- Я сказал — ты слышал! Выкладывай предъяву, а там посмотрим, кто за домом (тюрьмой) смотреть будет и кто тут будет держать масть (обладать реальной властью)! Не вывезешь (не докажешь обвинение) — дам команду поставить тебя на четыре кости (изнасиловать)!
- «И НАЧАЛ ТОМЛИНСОН РАССКАЗ ПРО СКВЕРНЫЕ ДЕЛА...» - процитировал с неба сам себя Киплинг.
Аксененко откашлялся и приступил к обвинению:
- Трехпалый — неправильный, нечестный вор! И все время на кочерге (пьяный)! Настоящий жулик в зоне ведет себя спокойно, с достоинством. Скромен, знает, в какой момент вступить в разговор, но чтобы последнее слово осталось за ним. Чувствует, кого нужно одернуть, поставить на место, в этом разбирается хорошо. Знает все о последних сходках. Называет тех, кто дал ему дорогу в воровскую жизнь. Через баландера передает по камерам маляву с наказом, чтобы поддерживали друг друга в хатах, серьезно относились к дорогам (способе передачи записок по натянутым веревкам), ставили его в известность о беспределе со стороны администрации, контролеров. Начинает собирать общак и как можно скорее направляет курево на больничку — в «тубанар» и «терапию»...
А что творит Трехпалый? Как откинулся к нам на зону, поднял кипиш, не дал устроить прописку Философу, сгандобил подлянку всей Индии — всех нас адский спецназ отоварил из-за никчемной шлемки. Грева никому никакого не дал. Маляв не отправил. Никто от него портфеля не получил (не стал смотрящим)... В общем, как на земле правил через жопу, так и тут!
- Ах вот в чем дело! - догадался Ницше. - А я-то сначала не понял Ваш заезд... извините, намек! Борис Ваши полномочия не подтвердил — и Вы сразу против него пошли... В защиту могу сказать только одно: Ельцин здесь пребывает очень малое время и неизвестно, останется ли — поэтому ничего не делал. Что за меня заступился — спасибо ему, значит, что-то человеческое в нем еще осталось...